Глядя на нее, Буалем, к величайшему своему удивлению, понял, что видит ее впервые. До сих пор он делал ей детей: для этого он на ней и женился. Для этого и еще ради сердечного покоя, но он никогда не видел по-настоящему ни ее пучка, скрученного наспех на затылке, ни ее потрескавшихся от частых стирок рук, ни широкого платья, делавшего бесформенной ее фигуру, никогда не слышал ее пронзительного, воинственного голоса. Откуда у нее это и почему?
Вся горечь мира скопилась в этих коротких, режущих слух фразах, она ложилась тяжелыми, плотными слоями, не оставляя места для отдохновения, любви или забвения: мир гадок, несчастье неотвязно, и никакого просвета, чтобы просочился хоть краешек голубого неба.
Впервые Буалем почувствовал, как давят на него толстые стены дома, пахнувшие зимой сыростью, тягостный сумрак комнат без окон, где солнце останавливается у порога, маленькие двери, выходящие во внутренний дворик (все, кроме одной, но и она служила заслоном от внешнего мира: ведший к ней коридор с изгибом не давал проникать в помещение солнцу, ветру и брызгам дождя).
Буалем испугался. Он не стал прерывать монотонного звучания скрипучего голоса и, не дожидаясь, пока он смолкнет, бросился к двери.
Буалем шел к морю, словно отправляясь в неведомые края: он ни разу не был на пляже, никогда не удил рыбу, не садился на пароход, не плавал на лодке, но тешил себя надеждой, что уж там-то, на море, взгляд его не встретит преград, а на морском ветру легкие его смогут вздохнуть свободно.
Шум города стихал. От ветра покалывало кожу.
Встав лицом к морю, Буалем начал читать стихи Корана — самое верное средство против тревоги, страха и всякой порчи; затем, увлеченный их ритмом, неуловимо сочетавшимся с мерными ударами волн о скалы, продекламировал целую суру.
— Спасибо, брат!
Буалем увидел рыбака, появившегося из-за скалы с удочкой в руках.
— Извини, — сказал он, — я тебя не заметил. Должно быть, я распугал всю рыбу.
— Я здесь не из-за рыбы. Просто не люблю кафе, а дома, сам знаешь, жена, детишки. У меня их семеро. И живем мы вдевятером в однокомнатной квартирке.
Буалем провел с рыбаком большую часть ночи. Когда они возвращались, первые грузовики, направлявшиеся на рынок, уже неслись по шоссе со страшным грохотом и скрежетом.
Буалем снова зашел в отель, но Амалия так и не вернулась. Он наугад стал бродить по улицам, почти пустым в этот час. Шагая, он твердил про себя: «В „Тамтам“ я сегодня вечером не пойду». Потом вдруг передумал: не следует позволять безбожникам строить козни вокруг нефти мусульман — и решил все же пойти туда.
Было уже поздно, когда Мурад вышел из бара.
— Я возьму тебе такси, — сказала Суад.
— Не надо мне такси. Мне нужен шофер старой англичанки.
Послышались смешки.
— Позвони ему. Вот его номер.
Когда Суад набрала номер, ей, к величайшему ее удивлению, ответили.
— Это вы шофер старой англичанки?
— С ней что-нибудь случилось?
— Нет, я просто хотела попросить вас отвезти одного приятеля. Он выпил лишнего.
— Так ты думаешь, что шофер старой англичанки готов служить всяким пьянчужкам, вроде вас?
— Передай ему, что это для меня, — попросил Мурад.
— Так бы и говорили, — сказал шофер. — Ждите, сейчас приеду.
Вскоре у входа остановился голубой «опель». Бежавший следом за ним пес тоже встал и следил за ними издалека.
— В Зеральду, — заявил Мурад.
Суад попробовала урезонить его:
— Что тебе делать в Зеральде в такой поздний час? Если хочешь попасть завтра на самолет, ступай домой и ложись спать.
Она повернулась к шоферу:
— Отвезите его, пожалуйста, в Баб эль-Уэд. Он скажет вам адрес.
— Так Баб эль-Уэд или Зеральда? — спросил шофер.
— Зеральда, — сказал Мурад.
Шофер открыл дверцу, но тут же захлопнул ее.
— Ты садись, а его не возьму.
— Он симпатяга, — сказал Мурад.
— Я не беру в машину собак.
— Это не собака, это Пабло.
Мурад открыл дверцу, и пес влез в машину.
— Если он напачкает здесь, с тебя пять тысяч франков.
На улицах города было пусто.
— Ты прав, — заметил шофер, — после пустыни самое лучшее для тебя — искупаться в море. Только надо бы дождаться дня.
— Завтра я улетаю.
— И ты едешь в Зеральду? Это уж слишком. В таком случае поедем берегом, морской воздух тебя освежит.
После Баб эль-Уэда дорога, окаймленная кое-где пальмами, вьется вдоль побережья между двумя рядами дачек. Купаясь в лунном свете, «опель» пробирался сквозь шелест пальм, раскачивающихся на ветру, словно огромные веера.
— Многовато ты выпил перед отъездом. Что-нибудь не так?
Мурад поглаживал Пабло, лежавшего на заднем сиденье.
— Хочешь послушать музыку?
Шофер нажал кнопки на щитке. Раздалось шипение, потом треск, но радио безмолвствовало.
— Одна мерзость, эти консервные банки.
— Ты едешь без фар? — спросил Мурад.
— Сгорели. К счастью, при такой луне все видно, как ясным днем. Лунный свет — вещь хорошая для шоферов.
Он едва успел нажать на тормозную педаль, чуть не наскочив на медленно ехавшую впереди машину, которую он не заметил. Женщина с испуганным криком оторвалась от губ водителя.
— Для шоферов… и для влюбленных, — сказал шофер.
— Ты влюблен? — спросил Мурад.
