— И ты спрашиваешь об этом у меня, друга ирумьенов? Ты и вправду слишком молод, брат… и потом… ты сердишься. Из-за чего? Из-за того, что слышал, как Тайеб говорит на собрании?.. Немного же тебе надо… К тому же, знаешь, все роли в семье разобраны… Герой — Али; добрый парнишка, который работает, получает деньги и дает возможность жить другим, — Уали… Суровые традиции — мать… Фарруджа — вдова, жертва судьбы… само собой, неприступная!.. — Он возвысил голос: — Предатель — я… видишь? Для тебя уже нет места… Возвращайся к своим книгам, больным, столичным развлечениям…
— Я не могу туда вернуться, — сказал Башир.
— Почему же?
— Из-за полиции.
— Вполне достойная причина, — сказал Белаид.
Он со смехом отошел. Башир смотрел, как он, широко шагая, добрался до конца улицы. Он напевал: «Немножко выпить так прия-а-а-тно!» Прежде чем исчезнуть, он обернулся и издали прокричал:
— Моханд Саид спрашивал меня, не знаю ли я чего о его сыне Рамдане. Об заклад бьюсь, что ты с ним и не поговорил, как приехал. Зайди к нему. — Он пошел было и снова обернулся: — Скажи, что ты от меня… а теперь ступай домой, скоро комендантский час… Макиавелли!
Башир поднялся наверх в комнату, лег, но сон не приходил. Лежа с открытыми глазами на спине, закинув руки за голову, он слышал мягкие шаги патрулей на улице да время от времени где-то далеко печальный крик совы…
«Чтобы вылечить Талу от болезней, нужны лошадиные средства и прежде всего правильный диагноз…»
Но его никогда не учили ставить подобные диагнозы. Слишком много здесь всего, никаких правил, а главное — нельзя сохранить объективность, как в случае трахомы или ветряной оспы. При такого рода диагнозе ты сам не безучастен и с пристрастием отбираешь и толкуешь факты…
А между тем в Тала-Узру, как и во всех горных деревнях, так было испокон веков. Вроде бы жизнь не замерла, не стояла на месте. А на самом деле? Вслед за нашими отцами мы повторяли то, что они унаследовали от своих отцов. Это была гарантия от случайностей и всех злых сил, которые иначе давно бы уничтожили нас. Мы не настолько постигли мир и проникли в него, чтобы передвигаться в нем если уж не в радости, то хотя бы без страха. Натыкаясь каждый день на все его углы, мы в конце концов поняли, что он не создан для нас или мы для него. У нас нет ничего, чтобы защитить себя от мира со всеми его бедствиями, от его болезней, невежества, голода, холода, злобы, бессилия, ненависти и хаоса: нет у нас ни силы, ни науки, ни богатства. Нас приобщили к откровению, но временами нам казалось, что оно брезжит на недоступных вершинах, далеко от тех ничтожных бед, которые стали нашим повседневным уделом и клонят наши шеи и взоры к земле, а вовсе не поднимают к небу, где понапрасну пропадает столько света, недоступного нашему взгляду.
Закон предков! Уж коли рецептом этим пользовались веками, значит, он был неплох. Нужно было лишь следовать ему. Новшество — это не только никчемное ребячество, но и настоящее безумие, а то и самоубийство. Тот, кто идет не по проторенным дорогам, или тот, кто хоть немного сворачивает в сторону от них, спешит навстречу собственной гибели, а может быть, и гибели других. В речах наших мудрецов часто встречается эта формула: «Предками нашими все сказано, нам нечего к этому добавить». Нам нечего и изобретать. Честный человек — это тот, кто идет точно по следам, оставленным его отцами.
Впрочем, нас дрессируют так с детства, очень рано приобщаемся мы к обычаям предков, к их деяниям, их понятиям о доблести, их запретам, их предрассудкам. Все эти божьи пределы, которыми они строго ограничивали порывы своих смирившихся сердец, становятся нашими. Не постигнув еще и законов действий, не распознав еще их ограниченности, их возможных ошибок, мы уже становимся их пленниками. Чтобы освободиться от этого, нужно больше, чем смелость или неведение, нужен гений.
Тала-Узру, родник в скале! По правде говоря, у нас в деревне нет ни родника, ни скалы, но, когда наших предков прогнали из долины и они пришли сюда, чтобы основать деревню на этом затерянном горном хребте, из сыновнего почтения они назвали ее именем той деревни, где жили раньше. Мы знаем, что в те времена в той, первой Тале хлеба у нас в долинах волнами колыхались на ветру и стада спускались по склонам оврагов, словно белые весенние ручьи.
А потом мы оттуда бежали, как говорится, спасая честь. Морям хлеба и лавинам баранов, означавшим благоденствие и позор, отцы наши предпочли достоинство нищеты. С тех пор как мы ушли из долины, мы питались желудевой мукой, зимой и летом одевались в сотканные из овечьей шерсти одежды, голодали, мерзли, ходили босые, но всегда ревностно оберегали свою нищету и свое достоинство, нам и в голову не приходило отказаться от них даже ради всех земных благ…
И так было испокон веков в Тала-Узру.
А теперь вот настали новые времена, и эти стены, эти нравы, эти законы, в долготерпении, веками создававшиеся столькими поколениями, истратившими на них свой ум и мускулы, — теперь все это отдано во власть безумия Тайеба и жадности Амера…
