— Может, переспим?
— Да, — ответил Исана с признательностью застенчивого человека.
Сверкнув белками широко раскрытых глаз, Инаго накинула на голову полотенце и выбежала из барака посмотреть, что делает Дзин.
«Может, переспим», улыбнулся замешкавшийся Исана. Это не была самодовольная улыбка, но все же он сразу перестал улыбаться, забеспокоившись: а вдруг ничего не получится? Он уже так давно не знал женщины.
— Дзин хорошо поспал. С тех пор, как он заболел ветрянкой, он почти совсем не спал, — сказала, вбегая, запыхавшаяся Инаго. Девушка разделась, и Исана увидел, какая она соблазнительно стройная.
— Я давно не знал женщины, и в первый раз у нас, наверно, ничего не получится. Но потом все будет в порядке.
На лице Инаго появилось какое-то неопределенное выражение, и Исана стало стыдно своих оправданий…
— Вот видишь… — сказал Исана.
— Что видишь? Мне было очень хорошо, — ответила Инаго.
— Правда? А я подумал…
Инаго, потупившись, тихо засмеялась. Исана грустно улыбнулся. Прижавшись снова к ее телу, покрытому капельками пота, он понял: лучшее, что приносит физическая близость, это ощущение родства двух людей.
— Ты говоришь «хорошо». В этом слове заключен слишком общий смысл, — заговорил Исана.
Широко открытые глаза Инаго, когда она откинула голову, до этого прижатую к его груди, были затуманены. Видимо, она старалась соотнести слова Исана с тем, что она внутренне ощущала.
— Возможно… — сказала она, пристально глядя на Исана, все так же откинув голову.
— Может быть, у тебя такого раньше вообще не было?
— Нет, почему же…
— Наверно, было, но не по-настоящему.
— Наверно, — рассеянно сказала Инаго. — Какой вы все-таки внимательный. Казалось бы, вам какое дело?
— Ты не права. Это касается обоих. Как ты могла спать с солдатом, думая, что ему нет до этого никакого дела?
Инаго молчала. Наклонив голову, Исана увидел в ее глазах слезы.
— Противно… Противно делается, когда вспоминаю, как обманывала солдата, — сказала Инаго дрожащим голосом, в котором были слезы. — Но он так старался, что я не могла не обманывать его, а на самом деле ничего не было. Противно…
Инаго всхлипывала. Снова взглянув на нее, Исана прочел в ее глазах, вымытых слезами, желание…
…В тот день они заснули, тесно прижавшись друг к другу. Они спали в одной комнате с Дзином, Исана чувствовал, что между ними возникла прочная близость.
Хотя кризис миновал, болезнь Дзина не позволяла еще дня три-четыре везти его поездом в Токио. Поэтому Исана и Инаго вынуждены были оставаться на месте; они любовались деревьями и кустами, мечтали, лежа на солнцепеке, предавались ласкам. Они собирали и ели спелые плоды дикого персика. Налив в ведро свежей воды и поставив его в прохладное место, они насыпали туда персики и охлаждали. Инаго поражалась и веселилась, глядя, как серьезно и обстоятельно Исана ест плоды дикого дерева.
Обращаясь к душам деревьев и душам китов, Исана размышлял о двух вещах. Одной из них была смерть. Он боялся, что его близость с Инаго, которая, как он надеялся, будет расти, неожиданно прекратится — он теперь эгоистично боялся смерти. И в его мозгу, воспаленном жаром и любовью, воскресали вызванные страхом смерти слова Харис биайос [14] смерти, почерпнутые из давних занятий древними языками. Раньше Исана уже говорил Такаки, и говорил именно то, что думал: я о удовольствием приму смерть; другой радости у меня, укрывшегося в убежище, нет и быть не может… Но теперь у него действительно появилось предчувствие, что он, бессильный, будет застигнут Харис биайос смерти. Это предчувствие возникло в связи с насильственной смертью Короткого и бывшего солдата сил самообороны. Это предчувствие питалось страхом, что его неожиданно уничтожат как раз в тот момент, когда он в качестве учителя будет вести занятия чувственного возрождения.
Вторым объектом его размышлений была дальнейшая деятельность Союза свободных мореплавателей.
