Анна Николаевна. Где, где?
Ольга. На площади… Лужа большая, и рябь по ней бежит. А он стоит на мостках, нащурился во тьму, один…
Анна Николаевна. Рваный, верно, страшный, в опорках… да?
Ольга. Нет… похудел очень. Я только по кашлю его и признала.
Анна Николаевна. Давно приехал-то?
Ольга. Я не подошла, я из ворот смотрела. Потом домой кинулась, предупредить.
Анна Николаевна. Что же мы стоим-то здесь… Демидьевна, Демидьевна!
Демидьевна вбежала.
Демидьевна, Федя приехал. Собирай на стол, да настоечки достань из буфета. Уж, верно, выпьет с холоду-то. Дайте мне одеть что-нибудь, я сбегаю. А то закатится опять на тыщу лет…
Демидьевна. Коротка у тебя память на сыновнюю обиду, Анна Миколаевна.
Ольга(за руки удержав мать). Никуда ты не побежишь. Мы предупреждали его об этой женщине. Он сам ушёл от нас, пусть сам и вернётся. (Слушая тишину.) Кто-то у нас в чулане ходит.
Они прислушиваются. Жестяной дребезжащий звук.
Корыто плечом задел. Верно, больной к отцу, впотьмах заблудился.
Демидьевна(шагнув к прихожей). Опять двери у нас не заперты.
Анна Николаевна. Ступай, я запру.
Она уходит, и тотчас же слышен слабый стонущий вскрик. Так может только мать. Затем появляется снисходительный мужской басок: «Ладно, перестань хныкать, мать. Руки-ноги на местах, голова подмышкой, всё в порядке!»
Демидьевна. Дождалася мать светлого праздничка.
На пороге мать и сын: такая маленькая сейчас, она придерживает его локоть, — тому это явно неприятно. Фёдор— высокий, с большим, как у отца, лбом; настороженная дерзость посверкивает в глубоко запавших глазах. К нему не идут эти франтовские, ниточкой, усики. Кожаное пальто отвердело от времени, плечо испачкано мелом, сапоги в грязи. В зубах дымится папироска.
Федор(избавившись от цепких рук матери). Здравствуй, сестра. Руку-то не побрезгуешь протянуть?
Ольга(неуверенно двинувшись к нему). Фёдор! Федька, милый…
Смущённый её порывом, он отступил.
Фёдор. Я, знаешь, простудился… в дороге. Не торопись.
И вдруг яростный приступ кашля потряс его. Папироска выпала на пол. Ольга растерянно подняла её в пепельницу. Он приложил ко рту платок, потом привычно спрятал его в рукав.
Вот видишь, какой стал…
Анна Николаевна. У печки-то погрейся, Феденька. У нас печка горячая. Стаскивай кожу-то свою. Давай я её повешу.
Фёдор. Ладно, я сам. (Нетерпеливей.) Пусти же, я сказал.
Мать стала ещё меньше, попятилась. Он ставит пальто торчком у двери на полу.
Не по чину на вешалку-то, постоит и так. (Пригрозив пальцем, как собаке.) Стоять. (И только теперь, вместо приветствия.) А, постарела, нянька. Не скувырнулась ещё?
Ни один мускул не шевельнулся на лице Демидьевны.
Анна Николаевна. Оля, ты займи Фёдора… я пока закусочку приготовлю. (Фёдору робко.) Без ужина не отпустим тебя.
Ольга. Демидьевна приготовит, мама.
Демидьевна. Не трожь, дай ей руки-то чем-нибудь занять.
Анна Николаевна торопится убежать. Губы её закушены.
Ольга. Кажется, любовь к женщине, в которую ты стрелял, поглотила всё в тебе, Фёдор. Даже нежность к матери. Ведь ты мог и помягче с нею. Она хорошая у нас. Она консерваторию для нас с тобой бросила, а какую ей карьеру пророчили!
Фёдор. Неловко мне, не понимаешь? Три дня по улицам шлялся, боялся войти, только бы этого... надгробного рыдания не слышать. (Он обходит комнату, с любопытством трогая знакомые вещи.) Всё то же, на тех же местах... узнаю... (Открыл пианино, тронул клавишу.) Мать еще играет?
Ольга. Редко… Даже не написал ей ни разу. Стыдился?
