Она не досказала: из-за занавески вышел сержант. Он посутулел, и что-то новое объявилось в его походке. Как человек, которому некуда спешить, он выпил воды из ведра, вытер укоротившиеся свои усы и стоит, бездельно глядя в лафетную ступеньку лестницы.
Сержант. Эх, хороша, сытна земли родной водица...
И сам вслушивается в невозвратимое эхо своих слов. Трое из-за стола смотрят ему в спину. Так идёт время.
Похлёбкин. Что ж хозяина-то покинул?
Сержант. Там гражданочка сидит... (В пол-оборота ко всем и понизив голос.) Потешить бы его, други, напоследок. Провожать — так весёлой песней, чтоб земля дрогнула. Шибко любил песню этот человек.
Похлёбкин (Травиной). Добеги налегке до четвёртой. Там у нас все песенные. Да немого прихвати на случай.
Травина (выйдя из-за стола). Не вреден ему шум-то?
Сержант. Теперь ничего ему не вредно, хозяйка.
Травина раскрывает дверь и задержалась на пороге; на её лицо, едва уловимый, ложится отблеск далёкого зарева.
Травина. Товарищи, кажется, Кутасово горит.
Оповестив, она уходит. Все движутся к выходу взглянуть на багровое отражение в зимнем небе. На соломе ворочается от холода Бирюк.
Похлёбкин. Епархия моя догорает...
Его голос дрогнул. Все стоят молча, опустив руки.
Мамаев. Жена у меня там... была.
Похлёбкин (положив ему руку на плечо). Ты так воюй, Мамаев, ровно ничего у тебя не осталося... ни жены, ни яблоньки под окном. Ничего... окроме гнева да громадного отечества!
Бирюк (приподнимаясь с соломы). Тепло-то наружу выпускаете, окаянные. Чай, не лето!
Мамаев. Огонь в Кутасове, Максим Петрович.
Потирая заспанное лицо, Бирюк тоже отправляется поглядеть.
Бирюк. Огонь — хорошо. Всяка горюха бывалая погорает... (Отходя.) Что это мне во сну-то представилось? Лошадь какая-то, некованая. Должно, к морозу.
Два мужика появляются у входа. Очень довольные, они поталкивают друг друга локтями, блестят ровными зубами и молчат.
Похлёбкин. Остальные-то где же, мигуны!
Второй мужик. Идут... (И ему как будто жалко разлучаться с таким весёлым известием.) Слыхал?.. Дракин вернулся. Пьяненькой, видите ли что, а глаз хи-итрый имеет.
Первый мужик. Чего врёшь! Тоскливый, выпитой глаз.
Похлёбкин. Разошлись, значит, с Ильёй-то? Взя-ять!
Бирюк. Не торопись, спугнёшь. А как залетит, мы его враз шапкой моей и накроем.
Он отводит Похлёбкина в сторону и, пока доверительно сообщает ему обстоятельства встречи с братом у Хирнера, в землянку возвращается Травина, с обитателями четвёртой. Между ними — парень с гармонью, Донька и немой. Сержант размещает это множество по краям, оставляя середину свободной.
Сержант. (отрывисто и стоя посреди). Ну, баяны... погостил у нас степной орёл, пора и улетать. Уж самолёт за нами вышел. Спасибо за хлеб, за угол, за тёплую русскую любовь. Повеселите напоследок молодых!
Злым небрежным махом он откидывает занавес. Рука Темникова лежит на плече Лены, сидящей у его ног. Строгая, похудевшая, с чёрным пятном на щеке..Лена медленно обводит взглядом собранье.
Дмитрий Васильич!.. Песней хотят угостить тебя напоследок. Любимой твоею. Давай, баяны...
