Июль. Воздухоплаванье. Объемобугленного бора. Редколесье.Его просветы, как пролеты лестниц,Олений мох и стебли надо лбом.Кусты малины. Папоротник, змейпристанище, синюшные стрекозы.Колодезная тишь. Свернувшиеся розы.Сырые пни. И разъяренный шмель.Таков надел, сторожка лесника.Я в ней пишу, и под двумя свечамимараю, чиркаю, к предутрию сличаюс недвижным лесом, чтоб любовь снискатьу можжевельника, у мелкого ручья,у бабочек, малинника, у ягод,у гусениц, валежника, оврага,безумных птиц, что крыльями стучат.В сырой избе, меж столбиками свеч,прислушиваюсь к треску стеарина,я вспоминаю стрекот стрекозиныйи вой жука, и ящерицы речь.В углу икона Троицы, и столуглами почерневшими натянут,на нем кухонный нож, бутыль, стаканы,пузатый чайник, пепельница, соль.Кружат у свеч два пухлых мотылька.Подсвечник, как фонтан оледенелый.Хозяин спит, мне нужно что-то сделать,подняться, опрокинуть, растолкатьхозяина, всю утварь, полумрак,там, за спиной скрипящие деревья,по пояс в землю врытые деревни,сырой малинник, изгородь, овраг,безумных птиц, все скопище озер,сгоревший лес, шеренги километров…Так вот вся жизнь, итог ее засмертны,два мотылька, малинник, свечи, бор.
1960
<p>Псковское шоссе</p>Белые церкви над родиной там, где один я,где-то река, где тоска, затянув перешеек,черные птицы снуют надо мной, как мишени,кони плывут и плывут, огибая селенья.Вот и шоссе, резкий запах осеннего дыма,листья слетели, остались последние гнезда,рваный октябрь, и рощи проносятся мимо,вот и река, где тоска, что осталось за ними?Я проживу, прокричу, словно осени птица,низко кружась, все на веру приму, кроме смерти,около смерти, как где-то река возле листьев,возле любви и не так далеко от столицы.Вот и деревья, в лесу им не страшно ли ночью,длинные фары пугают столбы и за нимиветки стучат и кидаются тени на рощи,мокрый асфальт отражается в коже любимой.Все остается. Так здравствуй, моя запоздалость!Я не найду, потеряю, но что-то случится,возле меня, да и после кому-то осталасьрваная осень, как сбитая осенью птица.Белые церкви и бедные наши забавы,все остается, осталось и, вытянув шеи,кони плывут и плывут, окунаются в травы,черные птицы снуют надо мной, как мишени.
1961
<p>" Мы — судари, и нас гоня "</p>
Эрлю
Мы — судари, и нас гонябрега расступятся как челядь,и горы нам запечатлеютскачки безумного коня.И на песок озерных плесов,одетый в утренний огонь,прекрасноликий станет конь,внимая плеску наших весел.
