Но ко второй моей получке мне здорово надоело работать у Дала. Он только и смотрел, как бы из тебя побольше выжать. На горячую воду скупился, а вы попробуйте мыть посуду, когда раковина полна грязной воды и поверх жир плавает! И такого наглядишься, что потом кусок в рот не идет. Тыква никак не разварится, так повар вываливает ее на блюдо и пропускает сквозь пальцы, пока все комья не выберет. И времени нет даже пот отереть, не то чтоб сигарету выкурить. Я, правда, приспособился выходить через черный ход, будто у меня там дело, но только много так не находишься: если посуды не набралось, то картошку надо наперед начистить. Сваливаешь ее в машину и крутишь ручку, пока почти вся шкурка не слезет, и вовсю потеешь, в такую-то жару.
И с девочками поболтать времени у меня не было, и я очень жалел, потому что некоторые были — картинка и я бы не прочь такой свидание назначить. Ну, они тоже не прохлаждаться туда приходили, так что перекинешься шуткой — и все. Одна, правда, завела манеру щипать меня, только случай подвернись. Я не возражал, хотя, конечно, лучше бы я ее щипнул разок-другой, но только вдруг и повар туда же, а это — ах, извините! Он из этих оказался, а я таких старых тетушек уже навидался. Стоило хозяину выйти, и он уже вокруг меня вьется. Все уговаривал, чтоб я ему позволил как-нибудь мне услужить, и я ему целый узел стирки приволок, и свое белье, и Терри,— пусть, думаю, заткнется, а он, провалиться мне, не послал меня куда подальше, а взял да и перестирал все лучше некуда. И вот тогда-то и начал щипаться, а мне, после того как он белье перестирал, вроде неловко было сразу его на место поставить. Но работаю рядом с ним каждый день, и не нравится мне это, да и работа дрянь, вот и чувствую — тянет меня бросить все, и, значит, у Дала я долго не останусь.
Забыл упомянуть, только дело шло к рождеству и получка пришлась как раз накануне. Ну, вечерком мы с Терри попраздновали у нас в комнате. Мэгги позвали. И как она пиво тянула! А развеселились, то и мистера Клегга пригласили и даже миссис Клегг к нам заглянула и пропустила пару-другую стаканчиков. Так что в этот вечер всем нам было хорошо.
А когда я на следующий день кончил, Терри меня поджидал и сказал, что я выиграл двойную ставку — ну, у таксиста. Повезло, ничего не скажешь. Мы решили еще попраздновать, и в той же компании, и второй раз всем нам было хорошо. А на следующий день я решил кончать у Дала: с получкой и выигрышем нам пока хватало, хоть на два празднования я и поиздержался. А Терри спрашивает, почему бы мне не попытать счастья на скачках. И погода все стоит лучше некуда, ну, я и подумал, что отлично будет провести с Терри день на скачках, и наплел Далу, что должен к матери ехать, заболела она. Он меня в тот же вечер и отпустил, а когда повар узнал, так я еле его унял, чтобы он меня всего не обслюнил, и, хотите верьте, хотите нет, он сбегал и купил мне букет цветов. Я подумал, он слышал, как я про больную мамашу плел, и так ему и сказал, а он, провалиться мне, в голос заплакал. Он мне цветы купил, говорит, и ни для кого другого.
День, когда мы с Терри поехали на скачки, был лучше некуда. Хоть дождей давно не выпадало, каждый новый день наступал лучше предыдущего, если, конечно, вам жара не мешает. Миссис Клегг я уплатил вперед — так, на всякий случай, и мы поехали в трамвае. Народу туда двинулась тьма-тьмущая, все прифрантились, не то что когда домой поперли. Правда, тогда я про это не думал. Мы же с Терри, как все, на целый день выбрались! Знаете, наверное, какое это чувство. Вид у Терри был хороший, он почти не кашлял и здорово так острил про людей вокруг. Прямо ухватил бы его и начал в воздух подбрасывать! До того мне хорошо было, ну прямо не знаю.
Но чуть мы добрались до ипподрома — трава там так повыгорела, что даже лошадей стало жалко,— и стало ясно, что для Терри скачки не баловство, а серьезное дело. Пока он стоял перед тотализатором и решал, какие ставки сделать, чуть я рот открывал, он мне его сразу затыкал и говорил, чтобы я к нему не приставал.
— Ладно,— говорю,— поставь десять шиллингов, и идем к загородке, посмотрим лошадей.
— Нет,— говорит,— иди один.
— Нет,— говорю,— вместе пойдем.
— Нет,— говорит он.
