Я позаимствовал у соседей два топора и поперечную пилу и на пару с одним безработным развозчиком молока свалил все три сосны. Здесь как нельзя более кстати пришелся опыт, приобретенный на дядиной ферме: через несколько недель мы уже продавали наколотые сосновые дрова по шиллингу и шесть пенсов мешок и сами же развозили их покупателям на тачке (которую тоже взяли на время у соседей). Но потом мой товарищ снова получил работу, а я, уже в одиночку, сгреб сосновые прутья и щепу в огромную кучу, сжег и самостоятельно вскопал огород. Почва после осенних и зимних дождей оказалась рыхлой, так что дело у меня пошло быстро (хотя сначала пришлось разделаться с разросшимися кустами элеагнуса — вырубил их секачом, а потом сжег на груде выполотых сорняков). Копал я с удовольствием, я вообще люблю земляные работы, и задолго до сроков весеннего сева и посадки фруктовых саженцев моя избушка уже стояла, неприкрытая, одинокая и ободранная, посреди ровно вскопанного участка, радуя предвкушениями мой глаз будущего огородника. И тогда я набрался храбрости и написал отцу письмо, в котором открылся ему, что поселился в его летнем домике — для того якобы, чтобы осуществить там нововведения, которые, я уверен, должны его очень обрадовать. Я намекал, что неплохо было бы отцу финансировать покупку фруктовых деревьев и быстрорастущих саженцев, которыми можно будет обсадить участок для защиты от сильных ветров, а то как бы первый же приличный ураган не снес с оголенного домика крышу или не развалил его хрупкие, источенные жучком стены. Ответ от отца пришел так быстро, что я даже испугался. Они с матерью рады, что я, наконец, занялся полезным делом, что я, как видно, решил не тратить попусту свою молодую жизнь; может быть, даст бог, я… Они посылают в письме два фунта и доверяют мне приобрести на них саженцы фруктовых деревьев и кустов. Вот когда я с тоской подумал, что, пожалуй, перестарался: летом отец приедет в отпуск, увидит плоды моих трудов и, наверно, захочет строиться, чтобы у них был дом как дом, где можно поселиться после выхода на пенсию.
В самый разгар моих борений, протекавших одновременно на всех фронтах, я наконец получил ответ из лондонского издательства: мистер Джонатан Кейп (у которого в это время внутренним рецензентом работал Эдвард Гарнетт) сообщал мне, что рукопись моя его заинтересовала, однако ничего определенного он пока сказать не может, а хочет предварительно выяснить, не соглашусь ли я внести кое-какие улучшения — например, проповедь, сочиненная мною по образцу многих слышанных в детстве, по его мнению, чересчур длинна и только утомит читателя. Если я согласен переработать роман с учетом его замечаний, он будет рад рассмотреть его вторично. Боюсь, что я на его предложение отреагировал точно так же, как и сотни других начинающих авторов, которые хоть и уверены в скором широком признании своих талантов, однако же в первый раз слышат доброе слово о том, что вышло из-под их пера: я бросился перечитывать роман и убедился, что не только мистер Кейп (и, конечно, мистер Гарнетт) совершенно правы в своих замечаниях, но еще и я сам обнаружил у себя недостатки, которых они загадочным образом почему-то не заметили и которые я теперь немедленно устраню, пройдясь легким пером по рукописи и возвратив ее им в возможно короткие сроки в сильно переработанном и начисто перепечатанном виде — вот когда они наконец будут иметь возможность по заслугам оценить мою работу.
