Да, бидон теперь вечно торчал на крючке у забора, но что толку ходить туда, если Ник в городе, проведывает дружка. Но вот однажды вечером вижу: Ник идет с бидоном, и двинулся ему навстречу. Мы поздоровались и оба вроде как смутились. Он невысокий, смуглый, почти черный, а рубашка на нем и комбинезон такие же поношенные, как у меня. Я протянул ему портсигар, чтоб он скрутил себе папиросу, а когда Ник зажигал ее, я увидел, что он косит. И еще я заметил в лице у него какую-то грусть.
Спрашиваю: как чувствует себя приятель, а он отвечает: хорошо.
— Через два дня вернется,— говорит Ник.
Видно, как он рад этому, и лицо у него уже не такое грустное.
— А через две недели все будет как прежде, точно ничего не случилось,— добавляет Ник.
— Отлично,— говорю я. Мы сели и закурили.
— А как пес? — спрашиваю.
— Тоже получше,— отвечает Ник.
Он свистнул, и пес притащился к нам на передних лапах, уткнулся мордой в колени Ника, и почему-то при нем нам стало легче разговаривать.
Я спросил Ника, как его яблони, и он ответил, что яблони-то ничего, только часто болеют.
— Слишком много удобрения,— говорю я.
— Да,— отвечает Ник.— Но что поделаешь? Земля-то тощая, не то что в наших краях, в Далмации. Тут всем нужны деньги, да побыстрее, вот и кладут удобрения. Деньги, деньги, деньги. А у нас с другом сроду не водилось денег. За все, что теперь у нас есть, надо расплачиваться. А пойдут яблоки с червоточиной — совсем погорим. Тогда хочешь не хочешь — иди нанимайся на работу.
— Да, червоточина… Это все удобрения,— говорю я.
— А мне иногда кажется, что это бог,— говорит Ник.
— Может, ты и прав. А как виноград?
— Зреет, зреет. Только несладкий. Сахар в вино добавляем. В Далмации так не делают. Никогда.
— Да, но ведь ты больше не вернешься в Далмацию.
— Нет, теперь я новозеландец.
— Ты еще нет, только твои дети.
— Нет у меня детей, и вообще я не женюсь,— говорит Ник.
— Не женишься? Твой друг женится.
— Он тоже не женится.
— Почему? Здесь полно девушек из Далмации. И потом, могу поспорить, за тебя и новозеландка пойдет.
Но Ник только повторял: нет, нет и нет.
— Останься ты в Далмации, ты б наверняка женился.
— Но я не в Далмации,— говорит Ник.— Я в Новой Зеландии. А в Новой Зеландии все твердят, что жениться им не по карману.
— Точно, твердят. Только это неверно.
— Конечно, неверно,— говорит Ник.— Потому что все это неверно, я и стал коммунистом.
— Правильно,— говорю я. А сам подумал: хороший крестьянин на полдороге не остановится.
— А вот спорим: миссис Крамп ты не сказал, что коммунист.
— Нет, конечно. Она-то ведь не станет коммунисткой.
— Само собой.
— А знаешь, что я думаю про миссис Крамп? Ей надо ехать в Далмацию. У нас в Далмации женщины ходят с мешками на голове, точь-в-точь как миссис Крамп,— она там будет счастлива.
— Похоже, ты прав,— говорю я.— А знаешь, Ник, я ведь думал, ты католик.
— Нет,— говорит Ник.— Это все ложь. В Далмации говорят: Христос родился, когда земля в Палестине была вся в снегу. А я прочел в книге, что в Палестине вообще не бывает снега. Вот и выходит, что все это ложь.
— И поэтому ты не католик, а коммунист.
— Да, я коммунист. Ну и что? Может, я родился слишком рано, а? Как ты думаешь?
— Может,— говорю я.
— И ты тоже,— говорит Ник.— Думаешь, мы с тобой родились слишком рано? Как ты думаешь?
Он повторял это снова и снова, а я не решался взглянуть ему в глаза. Они были такие грустные… Я, может, выразил бы все это по-другому и, может, не сказал бы, что родился слишком рано, но Ник знал, о чем говорит. Мы с Ником сидели на склоне холма, и Ник все повторял, что он новозеландец, хотя знал, что он не новозеландец. И то, что он уже больше не далматинец, он тоже знал. Он знал, что он уже никто.
— Слушай,— говорит вдруг Ник.— Ту пьешь вино?
— Пью.
— Тогда завтра вечером приходи сюда, и мы выпьем.
— Вот это здорово.
— У нас только завтрашний вечер. Потом вернется мой друг. У меня вина полно — надеремся как следует. В доску.
— Само собой,— говорю я.
— Завтра вечером,— повторил Ник.
Он поднялся с земли, и я тоже поднялся; он махнул мне на прощание и ушел, а я стоял и смотрел ему вслед.
Но случилось так, что я никогда уже больше не увиделся с Ником. В тот вечер — когда я пил чай — миссис Крамп стала рассказывать мне, что одна ее знакомая работала не разгибая спины и умерла от разрыва сердца.
— Но мое-то сердце в порядке,— добавила миссис Крамп.
— В порядке-то в порядке,— согласился я,— только вот не на месте.
Может, это и прозвучало как одна из моих шуточек, но я-то подумал про Далмацию.
А миссис Крамп вскипела.
— Хватит с меня,— говорит.— Пей чай и убирайся.
Я не огорчился. Вышел на дорогу и подумал: может, сходить к Нику, а сам взял да и потащился в город и там, уж не помню сколько дней подряд, пил беспробудно.
Так хотелось забыть про Ника. Он, конечно, знал, что неправ, но, может, для мужчины важнее всего твердо стоять на своем?
Когда раздался взрыв, я не мог выйти посмотреть, где это случилось. Неделю назад, на верфи, где я работал, мне придавило ящиком ногу. Теперь мне пришлось ходить на костылях.
