Избранное полностью

Дэйв растянулся на спине, заложил руки под голову. Стоит ему повернуться на бок и посмотреть в щель, Джонни обижается, что он не слушает. А повернуться на другой бок и видеть лицо Джонни просто не под силу. И вовсе не хочется, чтоб он перехватил твой взгляд, когда ты косишься на бутылку,— она стоит на полу, задвинутая далеко под Джоннину койку. Судя по запаху, это виски.

— Нет, Джонни,— говорит Дэйв,— ты глубоко ошибаешься.

Джонни сел в постели, тарелку держит на коленях, но еще ни куска не проглотил. На щеках у него разводы, будто улитка проползла,— следы высохших слез. Изредка он еще шмыгает носом и проводит под ним ладонью. На измятой, скомканной глине усталого коричневого лица будто нарисованы красные пятна, за опухшими веками совсем не заметны глаза.

— Вот плачу, что теперь станешь обо мне думать? — говорит он.

— Не такой я строгий судья,— говорит Дэйв.— Во всяком случае, не по этой части.

— В Библии сказано, сам Иисус плакал,— говорит Джонни.

— А один раз я видел слезы у полицейского,— продолжает он.— На улице девочку переехало. Я тогда не заплакал, а потом уж так стало ее жалко.

Да, а все мои беды пошли от одной девочки.

Смотришь в раскрытую дверь на ствол молодой магнолии. Под деревом, похоже, тенисто и прохладно, но блики солнечного света на земле не колеблются и не гаснут. Вот какой оказался день — ни ветерка и ни облачка.

— Она была почти мне ровесница,— говорит Джонни.— А с виду и того не дашь, потому что уж очень крохотная.

— Это мне напоминает моего невежу-дядюшку,— откликается Дэйв.— Он всегда говорил, если ты большой, стало быть, взрослый. Он говорил, это как с молодой картошкой.

— У меня был день рожденья,— продолжает Джонни.— Пятнадцать сравнялось. А было мне тогда худо, никак не мог найти работу. Ну, мать попросила мясника, и он меня взял помогать по утрам, до того как он откроет лавку. Надо было мыть пол и отчищать колоду. Видел бы ты, как я до рассвета шагал на работу, всей теплой одежки — шарф на шее. А жалованья — два шиллинга в неделю и обрезки… мясные обрезки. Милая моя мама им радовалась, было из чего сварить суп.

— Джонни,— предлагает Дэйв,— давай пойдем за речку, через лес, на ту гору?

— Нет,— говорит Джонни.

Я не стал больше ходить в воскресную школу, говорит он. Раз уж вырос, надо зарабатывать. Но мне всегда нравилось, когда поют, вот я и ходил слушать ПВД — то бишь «Приятный воскресный день». А она была там у них первая певица. Мне нравилось, как она пела. И хотелось с ней заговорить, только смелости не хватало.

Мне и теперь смелости не хватает,— сказал он.

Замечаешь — почти все птицы уже свили гнезда, и птичье пение теперь редко услышишь. Ясно, семейные заботы, надо растить потомство. Но чудится — слышно, как льется с чистого неба солнечный свет. Судя по звукам, что доносятся от уэйры, хозяйка там стирает — слишком занята, не до разговоров. Лохань стоит на скамье у другого конца уэйры, можно выйти так, что старуха не заметит. На ней шляпа с большими полями, чтоб солнцем не напекло, руки по локоть в мыльной пене. А где сам? Да, после недавних заморозков на днях прошел теплый дождь, и теперь в саду все неистово цветет. Какие краски! Точно картинка на обертке душистого мыла. Нечего и пробовать назвать все цветы по именам. Тут у нее есть все, что только значится в «Каталоге фермера». И даже больше. За калитку, на выгон, мимо мешков с цементом, они так долго оставались под дождями, что обратились в камень. До чего жаркое солнце! Собаки уже признали тебя за своего и не лают, куры сбегаются со всех сторон в надежде поживиться. Перед этим петухом чувствуешь себя ничтожеством, будто он больше человек, чем ты.