Каноэ подошло достаточно близко, так что можно было различить черты лиц и одежды без помощи подзорной трубы, — собственно говоря, столь подвижное суденышко должно было вот-вот пристать к берегу. По мере приближения незнакомцев наблюдения бортника подтвердились. На носу и вправду восседал солдат в рабочей форме, и у него в ногах лежал мушкет, из тех, что линейные войска получают от правительства. Что же до того, кто сидел посередине, то и его бортник определил так же безошибочно, как и гребца на корме. Каждый из них, можно сказать, был в своей форменной одежде: поношенное, вернее, почти вконец сношенное черное одеяние «священника» выдавало его мирные намерения, как военная куртка и кепи его сурового и закаленного спутника выдавали профессию солдата. Что же до краснокожего, то Быстрокрылый сообщил, что пока не может определить его племя, хотя по его осанке, одежде и поведению можно узнать вождя, и притом одного из высших, как показалось чиппева. Еще через минуту нос лодки зашуршал по прибрежной гальке.
— Саго, саго, — заговорил солдат, вставая, чтобы шагнуть на берег, — саго вам всем, друзья, и надеюсь, что мы прибыли в дружеский лагерь.
— Добро пожаловать, — ответил бортник. — Мы рады всем гостям здесь в глуши, но я еще больше рад и тому, что ты, судя по одежде, ветеран одного из полков дядюшки Сэмаnote 71.
— Так точно, мистер Бортник — ведь это твое ремесло, судя по горшочку для меда и подзорной трубе, что у тебя в руках, да и по прочим приметам. Мы направляемся в Макино и надеемся быть приняты в вашу компанию как друзья.
— А что вы собираетесь найти в Макино — американский гарнизон или английский?
— Да уж ясно, что наш собственный, — ответил солдат, отрываясь от работы, словно вопрос его поразил.
— Макино взят, и теперь там английский пост, как и в Чикаго.
— Вот как! Значит, придется нам менять свои планы, мистер Аминь! — воскликнул солдат, обращаясь к священнику. — Коли враги взяли Макино, нам там делать нечего — на острове небезопасно.
Миссионера, конечно, звали не «Аминь», но такое прозвище ему дали солдаты: во-первых, потому, что это слово всегда произносилось с особым ударением, а во-вторых, вполне вероятно, что оно звучало особенно приятно для солдатского слуха в конце проповеди или молитвы. За долгое время это прозвище так примелькалось, что солдаты без стеснения называли так доброго пастыря прямо в лицо. Миссионер был методистомnote 72 — в этой секте в те дни было мало людей ученых; большинство проповедников выходило из того класса людей, которые вовсе не видят обиды в легких покушениях на их чувство собственного достоинства; они преисполнены такого религиозного рвения и так привыкли отказывать себе во всем, что им приходилось переносить и куда более суровые испытания, чем вольности солдатского языка. Житейский опыт говорит нам, что среди методистов, как и среди представителей прочих религиозных течений в нашей стране, встречаются «волки в овечьей шкуре», но только тот, кто проявляет прискорбную склонность думать о своих дурно, не разглядит в смиренных и беззаветных трудах этой секты христиан нечто большее, чем простой фанатизм или лицемерие.
— Вы правы, капрал, — отвечал миссионер, — а раз дела обстоят так, то нам не остается ничего иного, как всецело предать себя в руки Оноа. Он до сих пор давал нам добрые советы, и лучшего проводника нам в этой глуши не сыскать.
Бурдон едва верил своим ушам. Именем Оноа индейцы называли самого грозного и кровожадного дикаря, известного как Питер Скальп или Пит Скальп, — под этим именем его знали все обитатели пограничья и все дальние и ближние американские гарнизоны. Да и его индейское имя, как говорили, тоже означает «Скальп» на нескольких ирокезских диалектах. Возможно, здесь уместно заодно объяснить и слово «гарнизон», которое на языке местных обитателей относилось не только к войсковым частям, занимающим пост, но чаще к самому посту, т. е. поселению. Поэтому даже старые, давно покинутые и опустевшие форты, оставленные на произвол судьбы, называются здесь гарнизонами, хотя бы в них и четверть века не ступала нога солдата. Это еще одно доказательство переменчивости нашего языка, среди множества других: например, мелкие речки получают название «ручейки», озера становятся «прудами», площади — «парками», а места общественного гуляния возле воды — «набережными»; и все же эти новшества, как бы дурны, бессмысленны и никчемны они ни были, возмущают нас гораздо меньше, чем новомодные неуклюжие обороты, коверкающие современный язык.
