— Значительно меньше, чем я хотел бы, — ответил миссионер. — Никто не мог сообщить мне о нем ничего вразумительного; говорят, что он слывет у краснокожих прорицателем, своего рода пророком, и как вождь пользуется огромным влиянием. Даже его происхождение неизвестно, и это обстоятельство заставляет нас в поисках корней Питера обратиться к древней истории евреев. Я полагаю, что Питер принадлежит к древу Ааронаnote 138 и что Божественным Провидением ему суждено сыграть важную роль в великих событиях, свидетелями которых мы являемся. Но для этого прежде всего следует уговорить его самого, что это так. Ведь стоит убедить человека в его предназначении — и считай, что полдела сделано. Но в мире столько случайных и необоснованных теорий, что истине нелегко сквозь равнодушие и нетерпение слушателей пробиться к их сердцу.
Такова натура человека. Стоит некой идее овладеть его мыслями, пусть она будет маловероятной, плохо обоснованной фактами, даже смехотворной, — и он уже не видит и не слышит ничего, кроме того, что идет на пользу его теории; истиной считает лишь то, что, по его мнению, полностью совпадает с его истиной, — одним словом, не воспринимает своим сознанием никаких явлений, которые бы противоречили его личному ходу рассуждений. И предположения пастора Аминь, этого простодушного энтузиаста, относительно предков американских индейцев отнюдь не являются исключением из этого правила. Так появляются на свет и подпитываются все теории. Миссионер где-то вычитал, что потерянными племенами Израиля могут быть и североамериканские индейцы, и, одержимый этой мыслью, подгонял в поддержку своей теории все, что попадало в поле его зрения. С таким же успехом можно предположить, что потомками древних евреев являются все языческие племена, рассеянные по земле, но это не приходило в голову нашему милому пастору просто потому, что не соответствовало направлению его размышлений.
Так обстояло дело и с капралом. Если отвага и прочие воинские доблести проявлялись непривычным для него образом, он ни отвагой, ни воинскими доблестями их не признавал. Каждая добродетель обладает особым соответствующим обрамлением, зависящим от господствующей в данном обществе морали, а не от абстрактных понятий добра и зла, ниспосылаемых свыше. Последними руководствуются лишь узколобые тщеславные догматики.
Трое знакомых нам белых на обратном пути к «гарнизону» продолжали беседовать примерно в том же духе, в каком велся воспроизведенный нами диалог. Ни у пастора Аминь, ни у капрала не появилось никаких злых предчувствий, хотя оба они присутствовали, один — как участник, второй — как зритель, при весьма замечательном событии. Оно, несомненно, не вызвало у них ни удивления, ни опасений в значительной мере потому, что оба слышали о намерении Питера встретиться со многими вождями, поэтому столь представительное собрание не явилось для них полной неожиданностью. Да и сама непринужденность, с которой загадочный вождь ввел миссионера в круг, служила лишним доказательством того, что он не собирается ничего скрывать; даже Бурдон признал, когда речь зашла о сегодняшней встрече, что это обстоятельство решительно подтверждает отсутствие у Питера злого умысла. И все же бортника продолжали точить сомнения; более всего на свете ему хотелось, чтобы все обитатели Медового замка, и в первую очередь, Цветик находились в каком-нибудь цивилизованном селении, где бы им ничто не угрожало.
Они благополучно достигли «гарнизона». У ворот стоял на страже Склад Виски, совершенно трезвый, скорее поневоле, чем по собственному желанию; в этом отношении жизнь на прогалинах мало чем отличается от плавания на корабле с иссякшим запасом спиртного. Склад Виски знал, что несколько человек покинули ночью дом, но удивился, узнав, что в их числе был и Питер. Через ворота он не проходил, в этом часовой не сомневался, но тогда естественно возникал вопрос, как он оказался снаружи. Можно было, правда, перелезть через стену, но это требовало таких больших усилий, сопряженных с шумом, который выдал бы Питера с головой, что навряд ли загадочный вождь с его величественными и спокойными манерами воспользовался бы таким способом ухода из крепости.
А вот чиппева, сообщил Гершом, возвратился за несколько минут до них; услышав это, бортник немедленно поспешил в помещение взглянуть на своего верного друга. Тот, прежде чем лечь отдохнуть, снимал с себя все снаряжение.
— Значит, чиппева, ты пришел обратно, так-то! — воскликнул Бурдон. — Здесь собралось такое множество твоих собратьев, что я никак не рассчитывал тебя увидеть раньше, чем через два-три дня.
— Тогда ты не хотеть кушать, а? Как вы все кушать, если охотник не делает свою работу, а? Скво, скажем, не варит еду, вы не довольны, а? Так и охотник, не убивать дичь, все недовольны.
— Это верно. И все же, тут так много людей твоего народа, что я подумал, ты можешь захотеть побыть с ними денек-другой.
— Как тебе знать, сколько здесь краснокожих, а? Видеть их, считать их?
