Некое подобие тени на камине и панели над ним. Она становилась все четче, и наконец приобрела контуры человека. Постепенно начали проявляться детали, и я увидел в колеблющемся воздухе, подобном дымке, лицо мужчины, искаженное страданием и несущее отпечаток трагедии, горя, которое не в силах было бы отразить никакое живое человеческое лицо. Потом проявились плечи, а под ними огромное кроваво-красное пятно; и вдруг призрак предстал передо мной весь, целиком. Он стоял залитый кровью, с раздробленной грудью, из которой торчали сломанные ребра, словно шпангоуты старого, разваливающегося корабля. Скорбные, страшные глаза его были устремлены на меня, и я понял, что ледяной ветер исходит от них...
И вдруг призрак исчез, как исчезает свет, если выключить лампу, ветер стих; напротив меня стоял Энтони, в тихой, светлой комнате. Ощущение присутствия кого-то невидимого исчезло; мы были одни, и последние сказанные нами перед появлением призрака слова, казалось, еще не успели смолкнуть. Я пришел в себя, как приходит в себя больной после окончания действия обезболивающего. Все вокруг казалось немного нереальным, постепенно восстанавливая былую четкость.
- Вы с кем-то разговаривали, и этот кто-то не был я. Кто это был? Или что?
Он провел тыльной стороной ладони по лбу, и она заблестела от пота.
- Душа в аду, - сказал он.
Очень трудно вспомнить физические ощущения, когда они прошли. Если вам было холодно и вы согрелись, ощущение холода трудно вспомнить; если вам было жарко, а потом вы ощутили прохладу, трудно вспомнить, до какой степени жарко вам было. Точно так же, когда все кончилось, я обнаружил, что не могу припомнить чувство ужаса, которое внушал мне призрак своим присутствием всего лишь мгновение назад.
- Душа в аду? - спросил я. - Что ты хочешь этим сказать?
Он минуту или две ходил по комнате, затем присел на подлокотник моего кресла.
- Не знаю, что видели вы, - сказал он, - и что вы чувствовали, но ни разу за всю мою жизнь со мной не происходило ничего более реального, чем то, что произошло за последние несколько минут. Я говорил с душой, которая раскаивается в содеянном так, как это возможно только в аду. После событий прошлой ночи он знал, что ему, возможно, удастся с моей помощью установить связь с этим миром, он ускользнул, он искал меня и нашел. Он просил меня отправиться к женщине, которую я никогда не видел, и передать ей слова раскаяния... Вам не составит труда догадаться, кто это был...
Он резко поднялся.
- У нас есть возможность это проверить, - сказал он. - Он назвал мне улицу и номер дома. А, вот и телефонная книга! Будет ли простым совпадением, если я обнаружу, что в доме N 20 по Чейзмор стрит, Южный Кенсингтон, проживает леди Пэйл?
Он принялся листать страницы внушительного справочника.
- Да, это так, - сказал он.
ИСПОВЕДЬ ЧАРЛЬЗА ЛИНКВОРТА
Один или два раза в течение недели доктору Тисдейлу довелось посетить приговоренного к смертной казни, и он нашел его, как это часто бывает, когда исчезает последняя надежда на помилование, спокойным и полностью смирившимся с ожидавшей его участью, а не мучимым каждым часом, все ближе и ближе приближающим неизбежное. Он испытал ужас, когда ему сообщили, что его просьба о помиловании отклонена. Но за те дни, когда надежда еще не совсем угасла в нем, несчастный до дна испил чашу мучений. За всю свою практику доктору не доводилось видеть человека, столь страстно желавшего жить, никто не был привязан к этому материальному миру чисто животной жаждой существования. Но когда ему принесли известие, что надежды не осталось, его душа освободилась из тисков напряженного ожидания, и он впал в безразличие, покорившись неизбежному. Тем не менее, происшедшая в нем перемена показалась врачу необычной; он полагал, что безразличие и бесчувственность исключительно внешние, и что внутренне он как никогда сильно привязан к материальному миру. Он потерял сознание, когда ему сообщили в отказе о помиловании, и был вызван доктор Тисдейл, чтобы его осмотреть. Но случившийся припадок был кратковременным, и, придя в себя, он полностью сознавал, что случилось.