— Нет. Это был крепкий деревенский парень, сибиряк. Он утонул, переправляясь через реку... Спите. Завтра рано вставать.
Больше никто не сказал ни слова, но долго не спали. Я тоже не мог заснуть. Я думал о том, как мало знаю своего отца.
Вообще люди мало знают друг друга. Кто нас удивил, так это Селиверстов.
У нас самые интересные разговоры велись перед сном, в постелях, когда «все косточки отдыхают», как говорила бабушка. Любопытная Валя спросила как-то раз Фому Сергеевича, где он работал прежде и как попал в экспедицию.
— Я работал в облторге... плановиком-экономистом,— тихо сказал Селиверстов.— Двадцать восемь лет на одном месте. Работу свою я выполнял добросовестно и аккуратно, и все же... не лежала у меня к ней душа. По существу... гм... я двадцать восемь лет был не на своем месте. Это, конечно, угнетало, и я, естественно, искал отдушины. Такой отдушиной для меня стала ботаника. Я, если можно так выразиться, ботаник-самоучка. Отпуск я проводил в лесу, под Москвой. Изучал дикорастущие травы. Ночами писал труды по ботанике. Одну статью у меня даже напечатали — «Во флоре СССР»,— Ангелина Ефимовна устроила. Я ей все работы отсылал.
— Но как же... Почему вы стали экономистом, если любили ботанику? — с недоумением и жалостью спросила Валя.
— Молод был... еще не понимал своего призвания,— смущенно пояснил Селиверстов.
— Ничего подобного! Ты с детства увлекался ботаникой,— резко возразила Ангелина Ефимовна.— Мы ведь с Фомой учились в одном классе с самой первой группы... На одной парте сидели. Об его призвании к естественным наукам знала вся школа.
— Но как же...— начала было Валя.
— Не перебивайте меня, Валечка. Вам этого не понять. Вы целеустремленный, волевой человек, а Фома Сергеевич — размазня, слизняк! Пусть не обижается, это так и есть. Атрофия воли. Он с детства как огня боялся мамаши, учителей, директора школы, а впоследствии — жены и начальства по работе.
— Геля! Ангелина Ефимовна!..— запротестовал Фома Сергеевич. У него даже голос задрожал. Кажется, он обиделся.
— Ангелина Ефимовна всегда преувеличивает,— успокоила его мама. Она слушала с большим вниманием, даже села на постели.
— Чушь! Ничего я не преувеличиваю. Так вот, продолжаю. Мы вместе сдавали в университет. Наплыв был огромный, и он не прошел по социальному признаку, как сын служащего. Тогда в первую очередь принимали детей рабочих. (У меня отец был машинист, у него — бухгалтер.) Так вот, его мать сама отнесла документы в планово-экономический институт, и там его приняли. И он пошел, как теленок. «Чтобы не пропал год». А потом терпеливо учился.
Он был на третьем курсе, когда умер отец, и на иждивении Фомы оказались мать и трое братишек. Надо было идти работать, содержать семью. Его приняли экономистом в этот самый облторг. Заканчивал институт он уже заочно.
К тому времени, когда он поставил своих братишек на ноги, он успел уже жениться и обзавестись своими детьми. Подозреваю, что не он женился, а его женили на себе. Во всяком случае, его жена оказалась такая же волевая женщина, как и мамаша. Я ее знала... Законченная мещанка. Говорить с ней было не о чем. Кроме цен на рынке и «плохих» соседей, она ничем не интересовалась.
— Ну, зачем же так...— вконец огорчился Селиверстов.
— Она никогда ничего не читала и не терпела в доме книг. Его занятия ботаникой считала самым пустым времяпрепровождением — ведь за них ему не платили. Как он, бедный, прожил с ней четверть века, не представляю! Но он прожил... ради детей. Дети выросли, поступили в университет, жена умерла, и он неожиданно оказался свободным...
— Все это не так,— расстроенно сказал Фома Сергеевич.— Жена была хотя строгая, но справедливая женщина. Прекрасная хозяйка и мать. Конечно, неразвитая. Но когда ей было читать? Хозяйство, дети... Когда я был на фронте, она работала буфетчицей в облторге и воспитывала детей. Если бы она не умерла, я все равно бы отправился в эту экспедицию. Я должен был ехать.
— Почему? — допытывалась Валя.
— Я могу рассказать.
— Так расскажите, Фома Сергеевич!
Селиверстов взволнованно приподнялся и сел на койке. В зеленой поношенной пижаме и без очков он казался каким-то другим, незнакомым.
— Это началось давно...— начал он.— Ну, неудовлетворенность работой, может быть, и домашней обстановкой... Какая-то тоска, стремление к чему-то неузнанному. Жена объяснила просто: «Ну, начитался!» Это правильно, что я каждую свободную минутку, если не занимался ботаникой, то читал. Мне от отца еще достались старые журналы: «Природа и люди», «Вокруг света», книги о путешествиях Амундсена, Беринга, Крашенинникова, Черского, история наших русских землепроходцев... Я эту библиотеку отчасти пополнил. Но больше за счет приключенческих романов. Брет-Гарт, Стивенсон, Конрад, Александр Грин, Беляев, Ефремов...
— А книги держал у старичка соседа,— вставила профессор Кучеринер,— потому что жена считала — в книгах заводятся клопы.
