Она выглядела огорченной, и я с опаской взял письмо. Вся давнишняя неприязнь мамы к Ангелине Ефимовне вылилась в этом письме. Не буду его приводить полностью. Не делает оно чести маме. Она упрекала Ангелину Ефимовну в эгоизме, что та «заманила» меня на плато, а сама, «по слухам», возвращается в Москву. Что все мои товарищи по школе учатся в университете (положим, не все), а «Коленька из-за вас останется неучем». «А ведь мой сын окончил школу с золотой медалью, способности у него выдающиеся. Если бы не ваше злое влияние, мой сын учился бы в университете. Теперь же его призовут в армию, и у него пропадет целых три года!» Ну и так далее, все в этом роде. Ангелину Ефимовну письмо больно задело, это было заметно.
— Может, вернешься в Москву вместе со мной? — нерешительно предложила она.— Когда я звала тебя на плато, я совсем запамятовала про армию. То, что учебный год начался, не имеет значения. К Новому году уже будет отсев... Тем более, золотая медаль. И... отец — академик, в Антарктиде... Сам работал на Севере, в научно-исследовательской обсерватории. Подожди, не перебивай! Тебе действительно надо учиться. Ты прирожденный ученый. Лилия Васильевна на этот раз права. Ох! Эт-то просто ужасно. Что я наделала? — Она чуть не плакала.— Ну, чего же ты молчишь?
— Не хотел вас перебивать. Я не поеду сейчас домой, Ангелина Ефимовна.
— Но почему?
— Прежде всего потому, что я еще не знаю, куда мне идти учиться.
— Как это не знаешь? Разве ты не будешь ученым, как твой отец? Я верю в тебя. И мой муж в тебя верит, а Фома Сергеевич очень разбирается в людях. Мы все в тебя верим. Как же это?
— Тятя Геля (я редко называл так Ангелину Ефимовну, и это всегда ее очень трогало), у меня непреодолимая потребность сначала просто узнать жизнь. Спуститься с плато, как вы сказали за столом. Мне хочется сначала почувствовать себя взрослым человеком, гражданином, поближе сойтись с самыми разными людьми, а потом уже заняться наукой. А бояться армии — это ведь не вяжется с гражданственностью. Правда, тятя Геля?
— Ты — романтик...
— Дело не в этом, я, наверное, не романтик. Вот в эпоху Возрождения был у мастеров чудесный обычай: прежде чем стать настоящим мастером, постранствовать по свету, посмотреть мир своими глазами и тогда выбрать свое место. Надо быть слишком неуверенным в себе, чтобы бояться такого искуса. А насчет армии — я здоров, силен, крепок. Буду проситься в пограничные войска, куда-нибудь в горы. Конечно, мне больше всего хотелось бы на флот, но... я же подвержен морской болезни. И за это время я обдумаю, кем мне быть... Вот так, тетя Геля! Я очень вас люблю, почти как бабушку... Не смейтесь, бабушка мне дороже всех на свете. И ни в чем вы не виноваты. Спасибо вам за все! Прошу вас, не сердитесь на маму.
— Я... не сержусь. Ну, спокойной ночи, странствующий подмастерье.
Она ласково расцеловала меня в обе щеки и ушла.
Утром они улетели. Уже не вертолетом — его бережно поставили с наветренной стороны главного корпуса и тщательно укрыли брезентом; будет стоять, пока не пришлют нам нового пилота. Они улетели с Черкасского аэродрома на рейсовом самолете «Черкасское — Магадан».
Они встали утром раньше всех, я тоже, и мы пошли пройтись по плато. Попрощаться.
Мы остановились возле озера, над ним стояло облако пара, и когда ветер раздувал пар, выступали скалы, похожие на стариков. «Старики» сидели возле озера, когда мы впервые опустились на плато, и, наверно, будут сидеть, когда здесь поднимется город, и даже после того, как город разрушится и, может быть, последний человек уйдет с планеты...
Ангелина Ефимовна молчала, подавленная, молчали и остальные. Фома Сергеевич тоже казался грустным — не очень его привлекала столица. А Ермак и Валя были полны горечью расставания.
Так мы в молчании обошли плато и вернулись в кают-компанию. Кто был свободен от вахты, проводил их на аэродром.
Когда, прощаясь, я обнял Ермака, то чуть не заплакал.
— Береги Валю,— шепнул он мне,— если что случится... с ней или ребенком, извести. Слышишь? Непременно извести, не смотри, что Антарктида. Обещаешь, Колька?
— Обещаю. Только ничего с ними не случится. Ты вот береги себя и... моего отца.
— Не беспокойся! Для того и еду.
Мы обнялись. Увидимся ли? Ведь Антарктида! А мой отец... Он, когда увлечется, ничего не замечает. Хорошо, что с ним будет Ермак.
Последние объятия, последние поцелуи. Поднимаются по трапу. Ермак оглядывается назад: на свою жену. Дверь захлопывается. Самолет бежит по взлетной дорожке — ветер, снежная пыль,— поднялся. Мы остались одни.
Лиза трогает меня за рукав:
— Пошли.
Эх, для чего существует в мире такое — разлука. Узкой заснеженной тропкой потянулись мы один за другим наверх, на плато. Самолет давно скрылся за горами.
Глава третья
НОВЫЙ ПИЛОТ
На другое утро угрюмые, грустные мы приступили к работе.
Меня усадили в камералку, чего я терпеть не мог, а Валя стала вызывать по радио начальника Магаданского отделения Аэрофлота — все того же Фоменко. Умоляла дать нам пилота. Фоменко категорически отказал.
— Где я его возьму? — спросил он.— Кто туда поедет?
