Литература имеет свои законы, непреложные, как законы математики. Я очень долго, например, готовил материалы к роману об открытии чукотского золота. Тут, как говорится, сама: судьба велела. Я начал работать на Чукотке тогда, когда еще не начал работать первый прииск, была только разведка. И большинство людей, сделавших чукотское золото, я знаю лично, с некоторыми просто дружен. Но когда я стал писать, стал обрабатывать всю гору имеющихся у меня материалов, – эмоции, которые хранятся в памяти, и факты, которые хранятся в памяти, я понял, что я должен все-таки писать либо роман, либо историю открытия – среднего здесь не дано. У романа свои законы, у исторической хроники – свои.
Литература, как медицина, – это профессия, требующая выучки. Как в медицине настоящий врач учится до конца своих дней, точно так же литератор продолжает свою выучку до гробовой доски. Во всяком случае так утверждают корифеи, а корифеям надо верить.
Не так давно я с почтительным удивлением прочел, что Ремарк, такой признанный, блестящий мастер, свой последний роман переписывал шесть раз. Он так и умер, переписывая его. Вот о таких фактах стоит задуматься начинающим литераторам. И особенно тем, – а такие встречаются сплошь и рядом, – которые с восторгом в глазах сообщают, что за ночь сделали рассказ, что вот было такое сплошное вдохновение. А рассказ почему-то не берут. Я все-таки утверждаю, я убежден в том, что литератор, который не способен свой рассказ или любое произведение переписать, может быть, десятки раз, – он никогда литератором не станет.
Мне кажется, что литератор, пока он молод и не таскает валидол в кармане, не хватается за сердце, должен жить очень активно. Во всяком случае должен много ездить, видеть, пробовать и должен уметь рисковать. Уметь рисковать не так, как говорится, «дурью маяться», а уметь рисковать по настоящему. Мне кажется, опасность, риск – они обостряют восприятие. А обостренное восприятие – это необходимое качество всякого литератора. Например, наши классики: они очень много видели, очень многое знали. Я очень давно заметил, что люди, которые по профессии своей встречаются с настоящей опасностью, может быть, смертельной опасностью, они всегда бывают добры, открыты, человечны. Когда я оставил геологию, то образовался вакуум. Но этот вакуум заполнился тем, что я очень много времени провожу среди профессиональных горнолыжников, альпинистов и различного рода «бродяг» в хорошем смысле этого слова. И в исполнение этого завета я довольно много езжу в последнее время. Был в Узбекистане, шлялся по Аральскому морю, за браконьерами гонялся на Азовском, был в Приэльбрусье, Белоруссии, на Памире. Но, конечно, главное – это Чукотка. Если в какой-то год я на Чукотке не бываю, а летаю туда почти, каждый год, то позднее, всю зиму, весь остаток года бывает как-то неуютно жить. Чего-то не хватает. Чукотка – это, как первая любовь.
Конечно, образ жизни, стиль жизни каждый выбирает себе сам. Но если даже ты никуда не ездишь, а живешь оседло на одном месте, то все-таки для каждого человека, мне кажется, есть одно незыблемое правило, которое не должно меняться с годами, кем бы ты ни был, чем бы ты ни занимался, допустим, шофер ты, шурфовщик или литератор, в своей профессии все-таки необходимо стремиться к высокому уровню настоящего профессионализма.
Когда-то в Магадане, в дальние годы, годы эти сейчас кажутся совершенно безоблачными, мы очень любили песню:
Сейчас эта песня вышла на пластинках. Тогда ее знали немногие, и она была для нас чем-то вроде гимна. Ну, если не все впереди, то, во всяком случае, впереди – неизвестные местности, неизвестные книги, которые ты надеешься написать. А если ты веришь в то, что сумеешь передать мысли, эмоции читателю, что рано или поздно ты сумеешь передать это по настоящему, то тогда можно считать себя, попросту говоря, счастливым человеком.
Спокойно, дружище,
СПОКОЙНО,
У нас еще все впереди.
Вот сейчас я говорю, вспоминаю эти слова и с интересом думаю; до какого возраста будет продолжаться эта уверенность, что впереди еще достаточно много?
