Фетинья радовалась возвращению в Якутск. Жила теперь спокойно и сыто, хотя в кабаке хозяином был теперь не Илья, а голоштанный казачишко, который иной раз, куражась, давал Илье по уху. Тот терпел, не перечил.
Перед отъездом Отлас призвал её к себе, глядя в переносицу, буркнул:
– Чужая ты... Всех Отласов осрамила, – замахнулся было, но не ударил. «Человек ведь! – подумал. – Не одной же ей век вековать...»
– Бей, Володеюшко! – Фетинья кинулась к нему в ноги. – Топчи! Во всём виновата. И что на свет родилась – виновата. И что при живом муже вдовою жила...
– Одна ты, что ли? – отступил Отлас. – Моя Степанида да и другие жёнки годами маются...
– Маются! – вскричала Фетинья. – А век-то бабий короток! Бабам ласки, тепла охота! Где оно, тепло? Где ласка?
Заигрывала, но знала: Володей никогда с ней не будет. Чтит память Иванову. И жену любит.
Стешке хорошее про него рассказывала, но тем только распаляла её.
– Ддду-ура! Там и баб-то нет! К кому ретуешь?
– А Чукотки узкоглазые? Знаю, и ими не побрезгует.
– Верный он тебе, Стеша. Да и не о бабах его думки.
Как не убеждала, Стешка вновь кинулась в погоню за своим Володеем. Увязалась за Постниковым, которому было велено удержать Отласа от похода на Камчатку.
Пошла – опоздала.
Дня за три до этого широко распахнулись острожные ворота, выпустив более сотни упряжек.
– Ух ты! – впереди раскинулось белое, одуряющее ровное пространство. Казалось, иди сто лет и двести лет, и всё равно не увидишь конца ему. Ваську, вышедшего в такой большой поход, это сладко ужаснуло. Он лихо мотнул обнажённой головой, подгоняя громким голосом оленей: – Нну, погуля-яем!
– Гуляй, пока ноги не вытянул, – хмуро отозвался юкагир Ома. Говорил чисто по-русски. Русских не любил, считая их чужаками но служил им, стараясь перенять всё то, чего не умели его сородичи.
– Ннно! – замахнулся на него Васька.
Отлас, сидевший на передней упряжке, хмуро оглянулся.
– Тих-хо!
– Кого здесь будить-то? – пробурчал Васька. Но голосу убавил.
Уходя из острога, казаки крестились на церквушку, задние наказывали оставшимся передать поклоны родне в Якутске. Оставались те, кому настала пора возвращаться в воеводство.
«Погуляем!» – хмурился Отлас, а душа, истосковавшаяся на месте, ликовала.
Следом за ним шли упряжки Луки и Потапа, четвёртой, никому не доверив оленей, правила хореем Марьяна, единственная женщина в отряде. За её спиной маячил Григорий. Тут же был брат, был племянник, Мин, знакомые и надёжные товарищи, с которыми хоть к чёрту в пасть бросайся – не пропадёшь. И он ехал и любовно оглядывал раздавшуюся в бёдрах Марьяну. Радостно, гордо думал: «Не оскудеет род Отласов...».
Олени мчались без отдыха. Уж ропот в отряде слышался. Роптали не только юкагиры, но и свой брат, казаки, подобранные с особым тщанием.
Оленей загонишь, – угрюмо предупредил Архип Микитин, весь в шерсти, лишь глаза синели из густых рыжих зарослей. Бывал не раз в тяжёлых дальних походах, но и ему не по силам шальная эта гонка.
– Ты ведь тут бывал? – не слушая его, спросил Отлас Луку.
– Здесь и Михайла Зиновьев был, – отозвался тот. – Лонись[10] ясак собирал.
Он тоже устал, устал смертельно, но сознаваться в том не желал.
Пал первый олень, не выдержав бешеной гонки. Отлас велел добить его и, разрубив на части, бросил на грузовую нарту. К ночи рухнули ещё два оленя, но и тогда Отлас не остановился.
– За смертью, что ль, гонишься? – пытался образумить атамана Архип.
– Пусть она за мной бежит, не догонит, – ухмыльнулся тот и, достигнув коряцкого стойбища, объявил привал.
Юрты раскидывать не стали, потеснили коряков.
Ещё не развидняло, Отлас велел запрягать. Казаки, хмурясь, выползали наружу. Хотелось спать, хоть немного передохнуть после томительного перехода. То горы, то заснеженные перевалы и лощины. Выдохлись олени. Выдохлись люди. Но Отлас гонит и гонит.
Спустившись с гор, Отлас дал долгий отдых. Уединившись с друзьями в юрту, всем налил по чарке. Пили скоро, говорили медленно. Точнее, говорил сам Отлас.
– Ну как дорога? – спросил с усмешкой.
– Дорога... – проворчал Лука, одним махом опрокинув чарку. – Путь чертоломный! Вдругорядь иду, а всё страх берёт.
– Далее потрудней будет.
– Горы-то миновали.
Мин дремал. Открыв на минуту глаза, снова закрыл их, запосвистывал носом.
– Горы одолели, – подтвердил Отлас. – Как людей тутошных одолевать станем?
– Перед вами люди – не муравьи, – раздумчиво молвил Григорий. – И в каждом душа живая...
– Верно, Гриня, не муравьи, – Отлас задумался, потеребил прошитую тонким серебром бороду, сурово блеснул тёмными глазами. – Миром, браты, надобно. Миром! – Он рубанул жёсткой ладонью, как саблей, заставив всех напрячься и внимательно вслушаться. – Край этот велик, люден. И – не хожен.
– Мы-то с Лукой хаживали, – обиделся Потап.
– Много ль? – всем корпусом повернулся к нему Отлас. – Нам всю Камчатку ходить. Всю, до края!
– До края-то к чему? – спросил Григорий.
