Васька, ничего не добившись от обезумевшего шамана, спросил одного, другого:
– Чо у вас тут? Война прошла?
Олюторы равнодушно вскидывали на него подёрнутые смертной мукой глаза, молчали.
– Эй! Ты у меня допрыгаешься! – пригрозил шаману Васька. Тот не слышал его, кружился и ликовал. Васька схватил его за руку, потащил за собой. Тот вывернулся и укусил, правда, за рукав кухлянки.
– О-от пёс! – врезав Куимче по затылку, Васька выволок его из юрты. Снаружи поджидали Лука и доглядчики.
– Отойдите подале, – приказал Лука. – Чума тут ходит. Этого-то куда волокёшь?
– Володей велел.
– Оставь, заразишь всех наших.
– Дак велено же... Пущай Володей допросит.
– Ладно, упредим с берега, чтоб оберегались, – удивлялись парню, который не побоялся зайти в юрту. Не знал, чем кончаются такие затеи?
Заметив движение в остроге, Отлас оживился. Он всё ещё не понял, что там происходит. Но вот появился Васька, грубо тащивший олюторца. За ним шагали доглядчики и Лука.
– Пошто так волочишь? – сурово окликнул Отлас. – Человек же.
– Колдун ихний, – пояснил Васька, сбрасывая Куимчу с кручи.
– Чума у них, Володей. Покойников горы, – сказал Лука. Наших в острог не пущай.
– То верно, – поразмыслив, кивнул Отлас и брезгливо толкнул ногой Куимчу, когда он очнулся.
Григорий шагнул вперёд. Издали, следуя запрету Отласа, за ними следили казаки и юкагиры.
– Что приключилось у вас? – спросил Григорий, однако продолжить не успел.
Шаман вскочил и дико захохотал. Навертевшись досыта, он, припадая на ногу, подбежал к Отласу, угадывая в нём старшего, и прокричал:
– Все, все подохнут! Это я их убил, Куимча! Пусть знают, Куимча страшен! Куимча в сговоре с красной лисой... Все передохнут! И те, кто здесь. И те, которые в пути. Лису в юрту – чуму в юрту. Га-га-га!
Он вновь закружился и кружился, пока не упал. Лежал, обессиленно дёргаясь, исходя жёлтой пеной.
– Чо он тут каркал? – изломил бровь Отлас. Судорожный человечишка этот вызвал в нём омерзение. Хотелось наступить, как на гадину, растоптать. Но нельзя: пришли с миром.
– Говорит, все олюторы умрут. Говорит, он убил их с какой-то красной лисой. Дескать, лиса вошла в юрту, и чума вошла туда же.
– Так и есть, – подтвердил Архип и зажмурился. Перед мысленным взором его возникли горы трупов и люди, выползающие из юрт, чтобы умереть. – Холера у них. Или – что похуже. Мёртвых много.
– Он, может, сбесился? – усомнился Отлас. – При чуме, слыхал я, люди разум теряют. Постой, а бешеных лис тут видели?
– Когда видеть-то? – пожал плечами Васька. – Едва успели в острог войти...
А с обрыва метнулся огненный комок и, оскалив зубы, кинулся на Луку, стоявшего ближе к берегу. Лука успел выстрелить, и лисица в последнем прыжке упала.
– Вот и помощница ему, – усмехнулся Морозко. – Придурок-то этот всю правду сказал.
– Думаешь, бешеная?
– Как есть, Володей, как есть, – кивнул Мин и, склонившись над кроваво-красным комком, добавил: – Где ты видал, чтоб лисы на людей кидались?
– Боле-то он ничо не сказал?
– Про отца говорил, про мать, – вспомнил Григорий. – Мол, это плата за их смерть. Все умрут. И те, кто в юртах. И те, кто в пути.
– Стало быть, олюторы не все тут.
– На промысле аль в набеге, – предположил Лука. – Олюторы любят повоевать.
– Привяжите пока к дереву, – приказал Отлас. – И – устраивайтесь. В острог никому не входить. Лука, уведи своих оттуда. – Повернувшись к Григорию, сказал: – пойдём братко, поглядим, что там у них.
– Тебе не след, атаман, – пытался удержать его Лука.
– Давай лучше я пойду, Володей, – предложил Потап. – Ты медовухи мне ковш брызни – никакая зараза не прилипнет.
– К медовухе-то она и льнёт, – усмехнулся Отлас и, кивнув Григорию, стал подниматься в гору.
– Тогда и я с вами, – сказала Марьяна, и лишь теперь до Отласа дошло, что в случае беды он может оставить её вдовой.
– Я пойду, – решил Мин. – Я старой.
– Ладно.
Марьяна с Григорием всё-таки увязались за ними.
Острог произвёл на них ужасающее впечатление. Марьяна, выйдя из юрты, позеленела. Её вырвало. Да и на Отласе лица не было.
Страшнее всего было видеть людей, которые, зная о кончине своей, выползали на волю и ложились рядом с трупами. Ложились так, чтоб их не приходилось потом укладывать. Один не рассчитал свои силы и, упав на колени, головою уткнулся в бок умершего, а руки его лежали на животе уже застывшего трупа; этот, ещё живой, словно оплакивал усопшего, хотя Отлас слыхал, что олюторы никогда не плачут, не бранятся, не смеются. Всё – рождение, смерть, победу и поражение, удачу и неудачу приемлют равнодушно. Но этот всё-таки плакал.
Григорий и Мин побывали во всех юртах. В каждой оставалось еще немало живых. И их нужно было спасать. Как? Казаки не знали.
Отлас, придя в себя, велел увести из острога Марьяну. Брату сказал:
Всё огню предать, чтоб не было этой заразы. Живых вывезти...
– Куда?
– Вон хоть к той горе. Чтоб за ветром были. И – костры жечь.
