Илья не вытерпел, выгнал всех и закрыл кабак. Накинув засов, спустился под пол и отодвинул двенадцативедёрную кадь с брусникой. Там было заветное местечко, в котором хранился железный сундучок. В нём – жемчуг чёрный и белый, золотой крест, пояса серебряные с голубым и зелёным камнем, рукоять сабли, тоже с каменьями, отласовский одекуй, кубки, чаши, ковши, драгоценный ковчежец. Всё это, завёрнутое в мягкую кожу, лежало без движения. Была бы жена, разодел бы её, как царицу. А так что ж, поглядишь, поглядишь – и все дела.
Надвинув кадь на место, лёг. Фетинья приснилась. «Присушила меня, отрава!» Илья поднялся, побрёл в темень. У Фетиньи темно. Пищит младенец, должно быть, Васькин. Угрюмилась ночь, словно овдовевшая баба. Из-за реки наскакивал ветер, гнал тяжёлые чёрные тучи. Они повисли над Якутском и висели до утра. Ни звёздочки в небе.
Бродил Илья по острогу, не мог найти себе места. Утром из старого дома Отласов выметнулась Фетинья:
– Эй, милёнок! Не меня ли выглядываешь?
– Тебя, Фета. – Илья ринулся к ней навстречу, забыв о хромоте своей. Фетинья, рассмеявшись, отступилась. – Айда. Жду... все глаза проглядел.
– Ждёшь... экой! Я в гости к тебе не сулилась.
– А ты зайди. Не то помру без тебя.
– Не помрёшь! Щас кабак откроешь – будешь с пьяниц три шкуры драть.
– Брошу кабак... всё брошу! Тебя надо! – тянулся к бабе Илья.
– А понесёшь меня по улке? Не оробеешь перед миром?
– Да хоть по всей земле! Мне что этот мир? – Илья поднял её на руки, понёс сперва переулком, потом через площадь, где под кнутом выл Исай.
– Дядя твой... Ай жалости нет?
– Не до дяди мне... Скорей! Ко мне!
– Зверь! Чистый зверь! – Фетинья ударила его в лоб ладошкой; став на ноги, подошла к казакам. – Остановитесь! Люди же вы!
– Мы-то люди, – усмехнулся старый казак со шрамом на левой щеке. – Да он нелюдь.
– Постыдился бы, дядя Степан! – Фетинья выхватила у казака кнут.- Такими лапами медведя впору ломать, а ты человека увечишь.
– Человека? Да он... творюга!
- Все ж не бей, дяденька! И в ём душа есть, – тихо попросила Фетинья и, бросив кнут, пошла к дому.
– Фета! Эй! – догнав её. Илья осторожно коснулся локтя. – Ты ведь ко мне собиралась...
– А ты как меня любишь?
– Да как богородицу. И – боле!
– Врёёшь! – не поверила Фетинья. – Что-то тёплое плеснулось в душе. Но враз задушила эту искорку. Зло рассмеявшись, спросила: – Ты дядю своего посечь можешь?
– За-ради тебя, Фета, хоть кого...
Илья кинулся к помосту, схватил окровавленный кнут.
Исай скосил на племянника полубессмысленные, выбеленные мукой глаза, что-то пробормотал и после третьего удара впал в беспамятство.
А Илья, оглядываясь на Фетинью, бил, хмелея от крови, дурной силы и тоски.
– Ну, волк! Ну, волчина! – ошалело моргал Степан, дивясь изуверству кабатчика. Сам крутой и жестокий, он всё же сохранил в себе то, что отличало его от дикого зверя, и он стыдился сейчас себя, Ильи, всего мира. Плюхнувшись на сырой от крови помост, затряс головою: – Люди-то где? Куда подевались?
Илья, бросив кнут, подхватил Фетинью и понёс к себе, загребая увечной ногой разбросанное по дороге сено.
– Всё отдам тебе, Фета, всёёё! – шептал он задушенно. Фетинья била его по щекам. Удары с каждым шагом слабели. – Одекуй ваш родовой хошь? Колечко ишо золотое...
Что-то кричали, смеясь, им вслед казаки. Они не слышали...
Стешка дивилась, не узнавая Фетинью: уж так добра стала! Каждый день забегает в гости, что-нибудь приносит Иванку. Захаживают Милка и Нэна. Стешка, слушая, как они стрекочут, хохочет, а проводив их, уставится в угол, где сиживал Володей, сухо, бесслёзно смотрит, словно ждёт, что сейчас он появится. Иной раз ей и впрямь кажется: вот он, неспокойный, весёлый и дерзкий, переступил порог, сел в этот угол и ждёт, когда Стешка его накормит. Тяжёлые, натруженные пищалью и саблей руки ладонями придавили столешницу. Курчавится пахнущая ветром и табаком борода. Как Чайкины крылья, выгнуты брови.
– Володей! – шепчет она. – Володеюшко!
Виденья как не бывало. Дверь снова отворяет Фетинья, виновато заглядывает в глаза, словно хочет признаться в чём-то. Стешка и без того знает о её шашнях с хромым кабатчиком. Пускай. Ивана-то нет. Но себе дала слово: если Володея вдруг не станет – тьфу! тьфу! тьфу! типун на язык! – но если всё же случится такое, всё равно будет верной ему одному.
– Чо уставилась? – зло спросила Фетинью, от которой пахло вином. – Не ведьма я.
– Стешаа! Сте-еш! Я эть с хромым с этим спуталась... Плюнь мне в глаза.
– Тише! Иванка не буди.
– Срамница я! Блудня! Чо Володей теперь скажет?
– Володею до тебя нет дела. Он мой муж, – нахмурилась Стешка.
– Одекуем меня соблазнил... золотым перстеньком. Вернуть, что ль?
– Сама решай.
– А может, ты возьмёшь?
– Ты зарабатывала... ты и носи, – мстительно кольнула Стешка, но сжалилась и посоветовала: – Носи, пока носится. Потом Нюрке передашь.
– А то взяла бы... продала аль опять заложила. Едва концы с концами сводишь. Дом без мужика.
– Пошто без мужика-то? – победно, гордо возразила ей Стешка. – Ива-анушко!
