- Час от часу не легче, – вздохнул цыган и вдруг вспомнил: – Я ж ему краски купил... у студентов.
Сбегав на баржу за красками, он кинулся к дому.
- Куда? – остановила его Анфиса Ивановна. – Там роженица. Ты лучше вертолёт ремонтируй.
Цыган метнулся обратно. Не зная, как быть с красками, кинул их в раскрытый люк вертолёта и пал в траву. Поплакав и успокоившись, велел завести двигатель.
«Вот так, – философски заключил Вася. – Род приходит, и род преходит. А земля вовеки стоит...»
- Это хороший человек! – горячо доказывал цыган, словно кто-то с ним спорил. – Это очень хороший человек!
- Самый лучший, – поддакивали ему маленькие цыганки.
- Да! Да! – сквозь слёзы кричал Димка.
Сэротетто вхолостую гонял двигатель, и рёв его проникал через стены. Там, в доме, лёжа на старых газетах, изнемогал от боли старый художник. Иногда эта боль была так сильна, что он надолго терял сознание. Потом открывал воспалённые глаза, чему-то улыбался сухими губами, кого-то звал неслышным голосом. Неслышным, потому что ревел вертолёт и в соседней комнате, рожая, очень громко кричала Тидне.
«Кричу я, – принимая крик роженицы за свой, думал художник. – Зачем я кричу-то? Терпеть надо. Теперь уж скоро...»
- Мне бы туда, – робко и неизвестно кому сказал журналист, бывавший в самых неожиданных переделках. Однако и ему не доводилось присутствовать одновременно при смерти и при родах. – Я должен это видеть. Понимаете?
Анфиса Ивановна металась между ложем роженицы и смертным одром. В печке грелась вода. На лавке дымился ядовито-зелёный отвар. Она поила им старика, меняла повязки, прикладывала к воспалённой багровой ране листья каких-то трав. «Не жилец, – вздыхала печально, а лицом улыбалась, подбадривала умирающего. – Сдал Петрович...»
Потом уходила к Тидне, извивавшейся на оленьих шкурах.
Кузьмин неслышно проник в дом. На цыпочках подкравшись к художнику, заглянул ему в глаза и чуть слышно спросил:
- Вам плохо?
Вопрос был глупый, и Вася сам это знал, но ничто другое не пришло ему на ум. Да и не всё ли равно, кто и какие скажет теперь слова? Они Вениамину Петровичу ничем не помогут. Художник давно это понял, давно прочитал свой приговор в глазах Анфисы Ивановны.
- Только бы успеть... передать бы... – думал отрывисто, изо всех сил стараясь припомнить, что именно нужно успеть и кому передать.
- Скоро вертолет исправят... Вас доставят в больницу, – утешал его Вася. – Потерпите немножко!
- Туда... к Вере, – вспомнил наконец художник и облегчённо улыбнулся. – Туда, пожа... пожалуйста.
Вася не понял, чего он хочет, и стал допытываться, кто такая Вера, к которой хочет умирающий. Он слишком громко допытывался: его услыхала Анфиса Ивановна, пошла, чтоб вытурить, но в это время двинулся плод.
Высказав последнее свое пожелание, Петрович закрыл глаза. С этого мгновения до самой кончины он ясно сознавал себя, мог размышлять и пользовался этой последней возможностью... Боль или смилостивилась над ним и утихла, или онемело уставшее от неё тело, как говорят, притерпелось.
А Вася разрывался, то приникал к двери, где слышались мучительные стоны роженицы, то подсаживался к художнику и утешал его, едва ли сам вникая в смысл утешений.
- А может, поплывёте? Тут баржа на приколе...
- Туда... к Вере, – повторил художник, не открывая глаз. Услыхав слабенький писк в горнице, улыбнулся. Вася, выпучив глаза, метнулся в сенки и заорал:
- Человек родился! Эй! Слышите? Чело-ове-ек! – его не поняли, потому что не слышали. Но вот вертолёт заглох, и Анфиса Ивановна торжествующе оповестила:
- Парень!
- Ай да Тидне! – пробасил Яков Иванович. – Не подвела!
А Вася, опомнившись, спохватился:
- Старик-то, художник-то... какую-то Веру зовёт. Кто здесь Вера?
- Вера там, – пояснил ему Димка, показав на юг, вверх по течению. – Вера Сергеевна. Он хочет, наверно, проститься. Тима, отвези его, а?
Цыган, выпачканный мазутом, непонимающе глянул на него и отвернулся. Для него никто, кроме Наташи и вертолёта, сейчас не существовал.
- Слышишь, Тима? Вениамин Петрович умирает... Отвези его на своей барже! – не отставал Димка.
- Видишь, я занят. Вот подниму вертолёт, тогда...
- Тогда будет поздно! Предатель ты! – закричал на него Димка, затопал ногами. – Все вы предатели!
- Не плачь, мальчик! – успокоила Наташа. Если вертолёт взлетит, мы немедленно доставим твоего друга...
- А пока вон тот... Эй, как тебя? – позвал Тимофей неприкаянно бродившего по селу Ваню. – Ты, голландец! Садись на мою посудину!
- Как? – не понял его Ваня. Он вообще с некоторых пор понимал людей с трудом.
- А вот так, ножками! – Тимофей взял его на руки, забросил на палубу. – Отвезёшь Петровича, куда он скажет. Понял?
- А потом? Куда эту баржу?
- Можешь забрать себе. Или пустить по течению. Мне всё равно.
Цыган снова занялся ремонтом, а журналист, Яков Иванович и знахарка перенесли художника на баржу.
- Петрович, – сказал цыган, испытывая угрызения совести. – Ты уж прости, что я не еду. Вот эта бандура сломалась. Если сделаю – догоню тебя. Уговор?
