Потом я про другое вспомнил. Как папа войну рисовал: идут в бой солдаты, палят пушки и много убитых. Он всех солдат рисовал в больших касках. В большущих таких зеленых касках. Но ведь их все равно убивали. Хотя они были в касках. Называл это папа «Баталией».
Я долго думал про это.
Как-то я не могу не думать. Я все время чего-нибудь думаю. Правда, чаще всего чепуху разную, иногда сам удивляюсь — как я такое думаю. Какой-то я, в общем, задумчивый. Только когда я в футбол играю, или когда в воду прыгаю, или когда пою песни, тогда я ничего не думаю. Я тогда просто прыгаю в воду, играю в футбол и пою себе песни.
Я думал и думал, и Боба проснулся.
— Это что, — говорит, — куда мы едем?
— Мы, — говорю, — едем к папе.
— А куда, — говорит, — мы к папе едем?
— Мы, — говорю, — едем в Баладжары к папе. Я посмотреть хочу, как мы подъезжать будем. Я папу в окошко увижу.
Он посидел, посидел, а потом говорит:
— Баладжары какие?
— Большие, — говорю.
Тогда он совсем успокоился. И стал в окно смотреть.
Смотрел он, смотрел и опять заснул.
Качается поезд ужасно. Любой тут заснет. Это я такой, в общем, выносливый. Как Чапаев погиб, слыхали? Часовые-то все уснули. Белые к ним подкрались и всех — раз! раз! — закололи. И на Чапаева бросились. А Чапаев-то спал, и чапаевцы спали. Проснулись — кругом стреляют. Совсем близко белые. Оттого и погиб Чапаев. А то он никогда не погиб бы. Он до сих пор бы жил. Может быть, он пришел бы к нам в гости. Чтоб побеседовать с папой. Спросил бы меня: «Ну как живешь?» — «Хорошо живу, товарищ Чапаев», — сказал бы я. «И живи на здоровье! — сказал бы Чапаев. — Еще лучше жить будешь!» — «Товарищ Чапаев, — сказал бы я, — как бы мне стать таким, как вы? Очень хочется мне стать Чапаевым!» Ч то бы он мне ответил? Он, может быть, стал бы рассказывать про разные конные атаки. Как скакали они вместе с папой, впереди всего конного войска.
Мне спать нельзя. Я могу Баладжары проехать. Как-никак — все же первая станция. Я в общем-то очень выносливый. Эх, быть бы мне часовым! Дали бы мне винтовку. Глядел бы я вдаль. Я бы зорко глядел. Никогда не подвел бы Чапаева…
…Вон дядька в углу спит. Рядом с ним корзины. Я стал думать, что в корзинах. Сейчас все набирают продукты. Несут и везут что попало. Там может быть: индюки, мыло, сахар, гуси, курицы, утки, зайцы и поросята, маленькие козлики (хотя они могут туда не поместиться), варенье, печенье, яблоки, груши, конфеты, колбаса, лук, огурцы, селедка…
…Надоело мне думать. Откуда я знаю, что там может быть!
Поезд стал подъезжать к Баладжарам. Я разбудил Бобу, и мы пошли.
Рельсов-то сколько! Гудки, свистки. Играет где-то гармошка. Поют песню:
Мы с Бобой идем вдоль большого состава. Во всех вагонах военные. Очень трудно найти здесь папу!
Скоро нас окружили военные. Один дал нам кусок колбасы. Замечательная колбаса! Я такой колбасы никогда не ел. Настоящая военная колбаса! Мы с Бобой ее сразу съели.
Мы хотели дальше идти. Искать папу. Но паровоз загудел что есть силы. Все стали садиться в вагоны. Поезд тронулся и пошел, сначала тихо, а дальше быстрей и быстрей…
И тут я увидел папу.
Это был папа, честное слово! В военной форме, в пилотке. Боба не видел его, а я видел. Мой папа стоял на подножке вагона. Он, кажется, нас заметил, даже крикнул нам что-то. Но я не расслышал, что он крикнул. Вагон быстро промчался мимо. Я уверен, что это был папа. Он махал нам, и я побежал за вагоном, а поезд уже вовсю мчался…
Обратно мы шли по шоссейной дороге. Я думал, так будет быстрее. Сначала я пел: «Солнышко ясное, наша жизнь прекрасная!» Потом на спине тащил Бобу.
Я не мог его долго тащить, и мы сели на камень. Кругом желтая степь. Вся трава сгорела от солнца. Мчатся мимо машины. Проехал танк.
Боба как заорет:
— Папа едет! Вон папа едет!
Он решил, что папа в танке. Почему он так решил, я не знаю. Он стал так орать, что я думал, он лопнет. Хотел бежать следом за танком.
Вы бы видели, как он орал, — грузовик даже остановился. Шофер говорит:
— Вы, ребятки, чего?
— Мы, — говорю, — домой идем.
— А малыш чего?
— Папа наш в танке уехал, — говорит Боба.
— Врет он все, — говорю, — ни в каком танке он не уехал. Он в вагоне уехал.
Шофер говорит:
— Все ясно, хотя не совсем. Ну, садитесь, живо!
Мы сели к нему в кабину. И во весь дух помчались.
— Значит, вы здесь одни, — говорит шофер.
— Мы, — говорю, — к папе ездили. Мы провожать папу ездили.
— Ах вот оно что! — говорит шофер. — А мама где?
— Мама дома, мы сами пошли.
— Ну и ну! — говорит шофер.
— Папа наш капитан Красной Армии, — говорю.
— Совсем хорошо, — говорит шофер.
— Он с Чапаевым воевал, — говорю.
— Да ну! — говорит шофер.
— Честное слово! Воевал он с Чапаевым, а Чапаева потом убило…
— Прямо с ним рядом и воевал?
— А как же, — говорю, — отдельно, что ли, конечно, рядом!
— Интересно, — говорит шофер.
Ему очень понравилось, что мой папа с Чапаевым воевал. Только он немножко не верил.
