Умываюсь, как больной. Он сзади торчит, не умолкает:
— Долго возитесь. Ваша светлость, в армии еще не были?
— В какой армии?
— …Дома не осталось ничего, все подчистую, ни капли не найти…
— Чего вам не найти?
— Мойтесь, мойтесь… Выпить больше нечего, придется на базар отправляться.
Вываливаюсь, пошатываясь, из ванной, еле передвигаю ноги, дурной совершенно, какое там выпить! Не срабатывает голова, чушь какую-то отвечаю, даже невпопад, — тьфу, гадость, зачем все, зачем… Не пойму…
Чувствую на себе его взгляд все время.
— Деньги давайте, — говорю, — сколько там с меня… с вас…
— С тебя, с тебя! — смеется. — Выйдем на базар, опохмелимся, вернемся, заберешь свою монету. Как же я могу сейчас считать, ты в своем уме? Баланс не подведен, общая сумма неизвестна. Деньги счет любят, а в таком чувстве и передать недолго…
— Не, не, — мотаю головой, — не, не…
— Чего — не?
Мотаю головой и смотрю тупо на одеяло, на две выжженные дырки, наверное от папиросы. Над тахтой фотография его жены. Сикстинская мадонна выглядела настолько красивой, что даже в разбитом состоянии я это понимал и не мог оторваться. Значит, я в спальне Сикстинской мадонны, я спал на ее кровати, в ее комнате, она спала здесь раньше, а теперь я… Представил себе, как она задумчиво лежит и курит, глядя в потолок, и прожигает одеяло… Деньги вылетели у меня из головы моментально. Она заняла всего меня…
— Сейчас, пойдем, — сказал Штора, — и вернемся.
— Пойдемте, — сказал я, очень довольный, — и вернемся.
— Может быть, там и рассчитаемся, — сказал он, — и не будем возвращаться? Ты со мной на маевку не поедешь? Реализовали бы остаток, а?
— Нет, на маевку я с вами не поеду, — сказал я.
— А почему?
— Может быть, все-таки сначала рассчитаемся?
— Если я сию минуту не тяпну стаканчик, — заторопился он, — вместо меня будет труп. Да и тебе не мешало бы, башка пройдет, съедим хашца… — Он подталкивал меня к двери.
Уже на площадке я вдруг метнулся обратно, вбежал в комнату, просунул руку под ковер, вытащил пистолет и сунул в карман.
Он окликнул меня.
— Хашца — это что? — спросил я, возвращаясь.
— Пойдем, пойдем, — сказал он, — что ты там?..
Мы вышли.
— Хаш — это суп, — сказал он, — ты не знал?
— Хашца, — сказал я, — это хорошо! — Хотя меньше всего мне хотелось есть.
— Зачем ты все-таки обратно побежал? — спросил он, прищурив глаз.
— Взглянуть на Сикстинскую мадонну еще раз, — сказал я. — Если вы хотите, я вам большой портрет с фотокарточки нарисую. Знаете, масляной краской на бумаге? Сухой кистью и тампонами, как в витрине художественной мастерской.
Он недоверчиво взглянул на меня.
— Ты случайно карточку не стибрил?
— Да что вы! — говорю. — Вернемся, проверите. Я ее по памяти могу нарисовать, если хотите знать.
Не вздумал бы меня обыскивать! Голова у меня заболела еще сильнее, наверное от волнения. С удовольствием понес бы ее под мышкой, по его совету, если было бы возможно.
— Я вам обязательно портрет сделаю.
— Сделай, сделай…
— С удовольствием, — сказал я, ощупывая в кармане пистолет.
— Следить за тобой все-таки надо, — сказал он, — мало ли что взбредет в твою коробку!
— Мне вроде вчера показалось, — говорю, — Вася стакан ел, это правда? Вы видели? Или мне показалось?
— А что ему! Два года во Дворце культуры в двух секциях занимался. Что ему стоит стакан сожрать! Он и утюг сожрет. Желудок у него луженый.
— Нет, правда, как же так, неужели он стакан съел?
Этот вопрос меня мучил. Похлеще цирка получается.
— Ну, ел, ел, ну и что?
— Весь стакан съел?
— Ну, не весь, кусочек. Зубы-то у него покрепче, чем у лошади. Что ты, ей-богу, дурачок, ко мне привязался?
— Ну, и какой же кусок он съел?
— А какой тебе надо?
— Мне ничего не надо, просто интересно. А у меня получится?
— Получится, получится, дуракам закон не писан. Вот будешь в объединении при Дворце культуры заниматься в цирковой секции — получится.
— При чем здесь Дворец культуры?
— Все там гении, — сказал он зло, — феномены. Из-за твоего Васи я потерял оружие… Из-за этого поэта…
Я сейчас же опустил руку в карман, нащупывая вальтер. Лучше держать руку все время в кармане, как-то спокойней.
— Продерет поэт глаза с похмелья, — продолжал он, — побреется словно во сне, наденет чистенькую, выстиранную мамашей, единственную рубашечку, галстучек повяжет и готов к новой жизни, начинать по новой. Воротничок чистый — значит, человек. Как там у Чехова: в человеке должно быть все прекрасно! А раз чистый воротничок — значит, все прекрасно. Английский джентльмен, и никакого падения! Тогда одному кажется, что он в Академию художеств поступил, а другому — бог знает что… Денег у них нет. У меня подработали на несколько бутылок. Меня лично на эту фигню, ежедневное пьянство, не свернешь, палкой не загонишь, меня деятельность вдохновляет…
— Значит, он все-таки стекло глотал? — сказал я.
— Кто?
— Ну, Вася.
— Опять за то!
— Нет, правда, как же тогда его в больницу не увезли?
— Мозги у тебя каменные, вот что я тебе скажу.
— А у вас какие?
— У меня человеческие.
— А может быть, у вас деревянные?
— Каменные у тебя мозги, каменные…
