— Следовательно, надо попытаться заместить собой предмет, на который направлены его эмоции. Если повезет, если очень повезет, ты станешь тем, кого он любит и хочет уничтожить. Он начинает перенаправлять все свои переживания на тебя.
Ни стыда ни совести. Это ведь даже не правда. Сексуальный треп.
— Так действуют психотерапевты, — сказал Саймон.
— И да и нет. По отношению к таким людям следует проявлять сострадание, но при этом и волю. Им обязательно нужен кто-нибудь, кто бы ими руководил. Голос, который звучит у них в голове, велит делать то, в правильности чего они сомневаются. Поэтому им нужен другой, новый голос. Возможно, поэтому-то они и звонят.
Может, хватит? Не пора наконец заняться сексом или, ничем не занимаясь, просто уснуть?
Он сказал:
— То есть ты пытаешься стать голосом, звучащим у них в голове?
Он пробежался пальцем по ее предплечью, как будто читал азбуку Брайля. У них, без сомнения, мог бы родиться красивый ребенок. Тельце цвета жженого сахара, упругие кудри на головке. Кэт, вероятно, еще не так стара для этого. Наверное, не так стара.
— Ага, — сказала она. — Вместо пришельцев, агентов ЦРУ, или кого они еще там слышат.
— Хочешь стать новым бредом, взамен приевшегося.
— Да. А если из этого ничего не выходит, подонка выслеживают и убирают.
Наконец-то. Саймон поцеловал Кэт и потянулся к ее груди.
В четверть четвертого Кэт проснулась. Она полежала минуть пять, стараясь снова уснуть, поняла, что толку не будет, и вылезла из постели. Пошла в гостиную, достала из сумочки «Листья травы» и принялась читать.
Отложив книгу, она подошла к окну, взглянула на погруженный в сон Нью-Йорк. С двадцать третьего этажа он выглядел красиво и немного нездешне — огни, тишина и те несколько звезд, которым удавалось пробиться сквозь повисшее над городом марево. Прямо перед ней светились окна Трибеки,[22] а дальше — только пустое небо.
Где теперь этот мальчишка? Спит? Навряд ли. Кэт представила, что он тоже бодрствует, как она сама, и смотрит в какое-то другое, свое окно.
Люку теперь было бы двенадцать. После его смерти она не сомневалась, что он не исчез, а находится где-то, — так же, как, забеременев, не сомневалась, что он уже живет внутри нее. Она никогда не верила в Бога. Она не позволила скорби загнать ее в церковь. Обращение к Богу скорее всего помогло бы, но пошло бы против ее природы; в лучшем случае оно означало бы ни с того ни с сего, в истерическом порыве принять нечто, чего она старательно избегала все свои детские годы. Ты взял у меня ребенка — хорошо же, но не надейся, что я скрою лицо за вуалью и грохнусь на колени перед статуей. Не надейся, что я стану хлопать в ладоши и распевать псалмы. Проделать все это было бы изменой самой себе.
И все же Люк не исчез. Она понятия не имела, где он может находиться. Он не вознесся на небеса, он не превратился в призрака, но где-то он все-таки был. Он не пропал без следа. Она нутром чувствовала это. Больше она ни во что не верила. Ну еще разве в то, что в полном опасностей мире есть место справедливости.
Обратно в постель она легла перед самым рассветом. Спать не хотелось ни чуточки, но, притворяясь, будто хочет спать и вот-вот уснет, Кэт иногда удавалось себя обмануть. Саймон ровно дышал рядом, что-то тихонько бормоча во сне. Ему было неведомо, что значит плохо спать. Она старалась не возненавидеть его за это.
Когда зазвонил сотовый, сна по-прежнему не было ни в одном глазу. Десять минут седьмого.
— Кэт Мартин слушает.
— Кэт, у меня твой парень. Соединяю.
Это была Эрна из отдела. У Кэт быстрее забилось сердце. Саймон открыл глаза, недоуменно поморгал. Она приложила палец к губам.
Кэт сказала:
— Давай, Эрна.
В трубке послышалось какое-то шуршание, потом голос:
