Как выясняется, Гекуба и Филт скрыли от ваших корреспондентов неприятный сюрприз № 3, самый жмотский сюрприз 15-й церемонии AVN с банкетом и гала за $195 с носа: в стоимость билета не входят напитки. И не только алкоголь – даже дрянная содовая с лаймом[427] стоит $6. Дальше – хуже, оказывается, тут нельзя открыть счет: заказывая дрянную содовую с лаймом, приходится платить официанту наличными и ждать, когда он (теоретически) принесет сдачу вместе с напитком. Таким образом, официанту приходится тщательно запоминать каждый напиток, заказанный каждой из шести – восьми персон за каждым из примерно трехсот семидесяти пяти столиков в аудитории, что дополнительно усложняется в случае, если кто-то из гостей покупает напиток для определенного соседа по столику, но для других соседей по столику не покупает и т. д.[428] Вся ситуация с небесплатными напитками невероятно раздражает не только из-за нелепо дорогих билетов, но еще и потому, что сто процентов официантов в зале – выходцы с Ближнего Востока (достойные и трудолюбивые люди, в этом нет сомнений, которые терпят унижения от «дрочил» с сигарами за соседними столиками из-за всей этой ситуации «напиток-только-после-оплаты», несмотря на то что эти правила придумали не официанты и им самим наверняка уже кажется, что запомнить и принести сдачу каждому из шести – восьми клиентов за каждым столиком – это и есть настоящий геморрой[429]) с рудиментарным знанием английского как иностранного и умудряются путать не только заказы, но и названия валют. Дик Филт подается вперед и выкрикивает: «Теперь врубаешься, почему это индустрия с многомиллиардным оборотом – они жлобятся из-за каждого бакса!»[430]
На протяжении девяноста минут люди попивают кофе с гиперприторным тортом, ликеры за $9 и оглушительно беседуют, затем свет в зале гаснет и начинается ежегодная 15-я церемония AVN. Далее следует калейдоскопический поток из неестественных благодарностей, пошлых шуток, эпилептических стробоскопов и лучей прожекторов, преследующих змеящуюся очередь из победителей, которые дают всем пять, пока идут между рядов к сцене, и всевозможных благодарственных речей – от всякой типичной для церемоний награждения сентиментальщины до моментов почти перикловой велеречивости, как например: «Дорогие члены МЕНСА и ревнители Шекспира!» – нараспев произносит Эл Голдштейн из «Скрю» шестидесяти двух лет, тучный, белобородый, с безумно растрепанными волосами, облаченный в спортивный пиджак с лацканами двух разных цветов, похожий при этом на того самого дядю по соседству, которому мама запрещала продавать бойскаутские шоколадные конфеты, и, упиваясь своей особой наградой за достижения в индустрии, признается, что чувствует, что давно заслужил ее. «Я хочу поблагодарить маму, которая раздвинула ноги и сделала все это возможным». Многие в зале встали: Голдштейн – икона порно. Он публиковал «Скрю» в Нью-Йорке на копире, когда большинство присутствующих в зале еще под стол пешком ходили. Он ниндзя Первой поправки. Он купается в аплодисментах и любит их, и вроде как даже вызывает нечто похожее на симпатию. Он определенно аватар бесстыдности современной порноиндустрии, ее современный персонаж в стиле «да-окей-я-мразь-но-если-отбросить-ваше-лицемерие-то-и-вы-тоже-мрази-зато-у-меня-хотя-бы-кишка-не-тонка-признать-это-и-наслаждаться-жизнью»: «Я салютую женщинам с IQ 11 и мужчинам с одиннадцатидюймовым членом. Настоящие герои – это хуи и пёзды, которые ебутся на экране. Они настоящие герои». Обратно к столику Голдштейна не провожают, а скорее несут.
Следом идет двадцатиминутное введение Роберта Шиммела и «Музыкальное посвящение истории взрослого кино», в котором девушки топлес танцуют попурри из диско, нью-вейва и т. д.[431] Музыкальная группа на сцене выглядит потасканной и усилена неравномерно, на всех рубашки с отложными воротничками и перманентная завивка – это как смотреть последний сезон «Семейки Брэйди» сквозь одолженный бинокль. Сцену освещают автоматические прожекторы, цвета которых меняются без какой-то видимой системы.
