Ник пытался смеяться, Дэйзи хлопала в ладоши, восхищаясь цветами, Гэтсби бросал рубашки нам, увлеченно хватая их, льняные и хлопковые, и швыряя нам охапками. Было в этом жесте нечто нацеленное на Ника, но, прежде чем я смогла разобраться, что именно, рубашки, летящие в нас, закружились и расправили крылья, их рукава вытянулись, как длинные грациозные шеи.
Когда мимо меня пролетела темно-синяя рубашка, которую Гэтсби назвал «лондонским фаянсом», я успела мельком заметить перламутровый глаз пуговицы, и тут она взмыла вверх, к застекленному окну в крыше, а за ней поочередно последовали «розовая слива» из Парижа и «желтый лимонад» из Квебека.
Мы стояли, разинув рты, а рубашки летали над нашими головами ворохом шуршащей ткани, поднимаясь вверх, к серому небу за стеклом. Я заметила, что Дэйзи закрыла глаза, но сама продолжала смотреть, как они достигли потолка, а потом, отделенные от свободы лишь ливнем разбитого стекла, рухнули, как побежденные, и посыпались на пол разочарованно и вяло.
Гэтсби развел руками, как иллюзионист на сцене, и Дэйзи захлопала, но ее глаза, как ни странно, были полны слез. Мне показалось, что ей хочется заговорить, выпалить возражение или вопрос, но она все улыбалась и улыбалась.
–
Мы шли следом за Гэтсби, который демонстрировал Дэйзи свои сокровища – такие как круглое окно-розетка наверху лестницы, спасенное при сносе собора в Монлуи и доставленное оттуда в Соединенные Штаты, или статуя Венеры, обнаруженная в осыпавшемся склоне горы, потерявшая поднятую правую руку, но сохранившая крапинки древней краски.
С тех пор как я побывала в этом доме, в нем прибавилось галерей, он стал еще грандиознее. Появился стеклянный зал, где роскошные зеленые растения сплетались друг с другом, наполняя воздух ароматами лимона, лавра и меда, и еще зал, вместивший, по словам Гэтсби, самую длинную ночь в году в каком-то городке Норвегии. В последнем мы простояли несколько минут, пробираемые холодом норвежской зимы, глядя, как танцуют над нашими головами призрачные зеленые и лиловые сполохи. В этом зале слышались и колокола, и пощелкивание костяных подвесок на одиноких соснах. Я вышла оттуда обрадованная, Дэйзи – не особенно.
Дэйзи было не в новинку восхищаться чужими домами и жизнью, но на этот раз я, как мне казалось, различала в ее голосе неподдельный восторг. Немудрено впечатлиться Гэтсби – обладателем ковров столь ослепительно красивых, что, работая над ними, по слухам, слепли двенадцатилетние ткачихи; Гэтсби, в залах которого при нашем появлении играла нежнейшая музыка, но не совсем флейты и скрипки.
Чего он еще не понял, думала я, так это что ему, хозяину такого роскошного жилища, не полагается восхищаться им самому, а он, разумеется, был в восхищении. Когда он показывал очередной фриз или погребальную урну, я улавливала нотки чудесного восторга в его голосе, словно он показывал эти ценности не только Дэйзи, но и себе. Возможно, он не позволял себе считать их настоящими, пока она не появится здесь, чтобы отдать им дань восхищения.
Он провел нас через галерею, где я некоторое время пробыла в начале этого лета, потом через небольшой зал, полный мраморных статуй греческих предков Гэтсби, и, когда мы уже выходили, я заметила странное порывистое движение, словно кто-то юркнул за один из широких гранитных постаментов и затих.
Гость, подумала я, потому что слуги действовали бы разумнее. Интересно, который из них.
Сделав еще несколько шагов вперед, я отпустила руку Ника. Я шла босиком: туфли я оставила в покоях Дэйзи, поэтому совершенно бесшумно прокралась обратно к галерее и выглянула из-за двери.
Гость, которого я заметила, вышел из своего убежища и теперь оглядывался, словно попал в музей искусств. Он был одет как рабочий, в серовато-коричневые брюки со спущенными на бедра помочами и рубашку с закатанными рукавами; свою кепку он засунул за пояс. Когда он повернулся, я увидела, что он ест сэндвич, что удивился, заметив меня, и что он… на меня похож.
Я заморгала и слегка отпрянула в изумлении при виде лица, округлого и смуглого, как мое. За мимолетным экстазом узнавания и тепла последовали почти равные по силе отвращение и паника. Когда привыкаешь к одиночеству, осознание, что на самом деле ты не одинок, ужасно расстраивает.
По-видимому, гость Гэтсби не подозревал о моих маленьких потрясениях, он только в отчаянии уставился на меня и прижал палец к губам.
– Джордан! – позвал Ник из-за угла. – Идем, мы уже отстали.
Я еще раз взглянула на парня в галерее, почему-то не в силах оторваться от него, несмотря на его нарастающее смятение.
– Иду, – наконец откликнулась я. – Просто хотелось взглянуть еще раз на такую красоту.
Я повернулась и поспешила к Нику, который повел меня вслед удаляющимся силуэтам Гэтсби и Дэйзи.
Мы как раз осматривали стальные ворота обсерватории (видимо, из какого-то монастыря, полного чокнутых монахинь), когда появился дворецкий – внезапно, как черт из табакерки.
– Вам звонят, сэр.
