Я с охотой готов.
Я не меньше готов.
Пусть начнет старичок!
Очень скоро запнется он в речи своей
И под градом новейших словечек и слов,
Рассуждений, сомнений без сил упадет.
Напоследок, едва заикнется бедняк,
Налетят на него и вопьются в лицо,
И в глаза, и во всё, словно рой шершеней,
Мои мысли и на смерть зажалят!
Ловких речей орудьем,
Игрой ума, мыслей дождем,
Блеском суждений острых,
Кто из двоих вправе прослыть
Красноречья мастером.
Мудрость, сейчас вовлечена
В яростный ты, в тягостный бой.
Из-за тебя друзья мои
На поединок вышли.
Ты, обычаи дедов и нравы отцов увенчавший блестящей хвалою,
Расскажу вам о том, что когда-то у нас воспитаньем звалось молодежи,
В те года, когда я, справедливости страж, процветал, когда скромность царила.
Вот вам первое: плача и визга детей было в городе вовсе не слышно.
Нет! Учтивою кучкой по улице шли ребятишки села к кифаристу
В самых легких одеждах, хотя бы мукой с неба падали снежные хлопья.
Приходили, садились, колен не скрестив, а почтенный наставник учил их
Стародедовским песням: «Паллада в бою воевода»[159] иль «Меди бряцанье»,
Запевая размеренно, строго и в лад, как отцы и как деды певали.
Если б баловать кто-нибудь вздумал, дурить, выводить переливы и свисты,
Как теперь это любят, Фринида[160] лады, безобразные трели, коленца,
А в гимнасии, сидя на солнце, в песке, чинно-важно вытягивать ноги
Полагалось ребятам, чтобы глазу зевак срамоты не открыть непристойно.
А вставали, и след свой тотчас же в песке заметали, чтоб взглядам влюбленных
Очертание прелестей юных своих на нечистый соблазн не оставить.
В дни минувшие маслом пониже пупа ни один себя мальчик не мазал,
И курчавилась шерстка меж бедер у них, словно первый пушок на гранате.
Не теснились к влюбленным мальчишки тогда, лепеча, сладострастно воркуя,
За обедом без спроса не смели они положить себе редьки кусочек,
Сельдерея до старших стянуть со стола не решались, ни лука головку.
В кулачок не смеялись, не крали сластей, ногу за ногу накрест не клали…
Стариковская чушь! Диполидова рвань! Золотые кузнечики дедов!
Завыванья Кикида, Буфоний[161] базар!
Да, конечно. Но это та сила,
Из которой растила наука моя поколенья бойцов марафонских.
Ты ж, негодник, теперешних учишь юнцов до ушей закрываться в хитоны.
Удавиться готов я, когда погляжу, как на празднике Панафинейском,
А поэтому, сын мой, мужайся: меня избери себе в спутники, Правду!
Презирать ты научишься рыночный шум, ненавидеть цырюльни и бани,
Безобразных поступков стыдиться, краснеть, от насмешек — грозой загораться.
Перед старшими с места учтиво вставать, уступая сиденье и кресло.
И почтительным сыном родителю быть, не роптать, не ворчать и не вздорить.
Безрассудств избегать и стыдливости честь не пятнать, не позорить развратом.
Перед дверью танцовщицы зря не стоять, рот разинув, моля о вниманье,
Чтобы, яблока ласки добившись у ней, не лишиться почета и славы.
И отцу-ворчуну не перечить ни в чем, не ругать его рухлядью старой
И за долгие годы забот и трудов не платить ему черствою злостью.
Дионисом клянусь, если вздорной его болтовне ты поверишь, дружок мой,
Да нисколько! Цветущим, блистающим жизнь проводить ты в гимнасии будешь,
А не то чтоб на рынке, как нынче народ, кувыркаться в словах и кривляться
И мытариться зря, извиваясь крючком в пересудах грошовых и тяжбах.
Нет! В тени Академии[164], в мирной тиши, в тихо веющих рощах маслинных,
С камышового зеленью в смуглых кудрях ты гулять будешь с другом разумным.
Там цветет повилика, и манит досуг, и трепещет серебряный тополь,
Там услышишь, как ясень весенней порой перешептывается с платаном.
И свой слух обратишь к наставленьям моим,
Будет, друг, у тебя —
Грудь сильна, как меха. Щеки — мака алей.
Три аршина в плечах, за зубами — язык.
Зад — могуч и велик. Перед — мал да удал.
Если ж будешь по новым обычаям жить,
Заведешь ты себе восковое лицо,
Плечи щуплые, щучьи, тщедушную грудь,
Язычок без костей, зад — цыплячий, больной,
Перед — вялый, большой; болтовню без конца.
Ты приучишь себя
Безобразно-постыдное — добрым считать,
В заключенье всех бед преисполнишься весь
Антимаховым[165] грязным паскудством.
Привет тебе, мудрых речей,
Славных святынь хранитель!
В словах твоих сладким цветком скромность и честь сияют.
Счастливы, да, счастливы те, кто тебя знал и ведал.
Ты же теперь,
Будь изощрен: противник твой
