Но заснуть ему не пришлось. Мало-помалу он ощутил боль во лбу, тупую боль, сперва почти незаметную, но досаждавшую ему все более и более. Он открыл глаза — и боль исчезла, закрыл — вернулась снова. "Сатана", — сказал он невпопад, и снова стал смотреть в небо. До него доносилось пение птиц, металлический голос жаворонка, будто звон дрожащего клинка. (Он погрузился в сладкие воспоминания детства, играл, как некогда, с братом и сестрою, носился с криком по полям, вспугивая затаившихся жаворонков, входил в дальний сумрачный лес, робкими шагами по едва заметной тропе приближался к Завороженным скалам, и стоял в нерешительности перед таинственной и страшной Мертвецкой пещерой, слушая удары собственного сердца. Прежде он не замечал металлического ободка вокруг ее зловещего отверстия. Тут все исчезло, и он снова очутился один на один со своей винтовкой. Но теперь она уже не приближалась к нему, а, наоборот, уходила куда-то в бесконечную даль и смотрела оттуда еще более грозно. Сиринг закричал и, услышав вдруг в собственном крике ноту страха, солгал самому себе: "Надо ведь подать голос, а то, глядишь, меня и вправду не найдут".
Он больше уже не пытался уклониться от черного ока винтовки. Стоило ему отвести на мгновение глаза в надежде увидеть своих, как, подчиняясь властной тяге, они тотчас возвращались в прежнее положение. Стоило опустить от усталости веки, как мучительная боль — угроза и предвестница пули — тотчас заставляла поднять их.
Непереносимое напряжение нервов и сознания ослаблялось периодами бесчувствия. В какой-то момент его обожгла резкая боль в правой ладони; потерев палец о палец, он почувствовал на них хорошо знакомую липкую жидкость — кровь. Очевидно, в беспамятстве он рассадил и занозил руку об острые обломки досок. Тогда он подумал, что надо бы мужественнее встретить судьбу. Конечно, он простой солдат, в Бога не верует, философии не знает, и не способен принять смерть как истинный герой, с последними словами на память потомкам, даже если бы тут было кому его услышать. Но погибнуть смертью храбрых — это в его силах. На том он и порешил: только вот узнать бы, когда она все-таки выстрелит!
Крысы, населявшие разрушенный сарай, шныряли вокруг него. Вот крыса взобралась на груду мусора; за ней вторая, третья. Сиринг смотрел на них сначала с безразличием, потом с дружеским интересом, но когда ему пришло в голову, что они могут задеть спуск винтовки, стал клясть их и гнать прочь:
— Нечего вам тут делать! — кричал он.
Крысы ушли. Позже они вернутся, станут терзать лицо, отгложут нос, перегрызут глотку, — он знал об этом, но надеялся умереть до того.
Теперь уже ничто не могло оторвать его взгляда от металлического ободка с черной сердцевиной. В середине лба непрестанно сверлила боль, глубже и глубже погружаясь в мозг. Наконец, уперлась в дерево у него под затылком и вдруг усилилась до такой непередаваемой степени, что израненной рукой своей он стал судорожно колотить по зазубренным обломкам — только бы найти ей хоть какое-то противодействие. Боль пульсировала медленно и ритмично, каждый новый приступ страшней и яростней прежнего, и по временам он вскрикивал, уже ощущая, казалось ему, смертоносный свинец. Память погасла: дом, жена, дети, родина, слава, — все это исчезло из сознания. Весь мир пропал: не осталось и следа. Вся Вселенная — здесь, в куче досок и бревен. Здесь и бессмертие: каждый приступ боли — бесконечная жизнь, вечность за вечностью.
Джером Сиринг, грозный воин, храбрый боец, сильный и опытный солдат, стал бледен, как полотно. Челюсть отвисла, глаза выпучены, каждый сустав дрожит, по всему телу — холодный пот, на устах — бессвязный крик. Нет, он не в бреду: он в ужасе.
Шаря наугад окровавленной правой рукой, он вдруг нащупал какую-то рейку, лежавшую вдоль его тела, потянул — она поддалась. Сгибая руку, насколько хватало места, он вытянул ее из-под груды досок. Родилась надежда: может быть, удастся завести ее за голову, поднять повыше свободный конец и оттолкнуть им винтовку. Или, если она зажата слишком крепко, перекрыть рейкой дуло и отклонить выстрел. С этой целью он начал дюйм за дюймом отводить рейку назад, стараясь не дышать, чтобы как-нибудь не испортить дело, а сам, точно завороженный, не сводил глаз с винтовки, словно ожидая, что она поспешит воспользоваться ускользавшей возможностью. По крайней мере чего-то он уже достиг: поглощенный своей попыткой самозащиты, он меньше страдал от боли. Но страх не оставлял его, и зубы стучали, точно кастаньеты.
