— Венчать меня? — переспросила она в смятении. Потом покачала головой. — Нет, Бентиньо, — сказала Капиту, — тогда мне придется слишком долго ждать; ты ведь станешь священником не завтра, а через много лет… Послушай, я обещаю тебе другое: ты будешь крестить моего первенца.
Покачай головой, читатель; можешь как угодно выражать свое недоверие. Пожалуй, теперь ты и вовсе забросишь книгу, если не соскучился раньше; все возможно. Но раз ты еще продолжаешь читать, то, дойдя до этой страницы, ты перестал, наверное, верить автору. А между тем никогда я не был столь правдив. Именно так сказала Капиту, именно такими словами говорила она о первом ребенке, словно речь шла о первой кукле.
Я ужаснулся, но к страху моему примешивалось какое-то необычайное ощущение. Меня будто пронизало током. Мысль о первом сыне, о сыне Капиту, угроза, что она выйдет замуж за другого, а следовательно, мы расстанемся навсегда и между нами все кончено, произвела на меня ошеломляющее впечатление; я оцепенел, не в силах двинуться с места. Капиту улыбнулась, а я представил себе, как ее первенец играет на полу…
Мир, как и война, наступает внезапно. Если бы мне хотелось стяжать себе славу, я сказал бы, что мирные переговоры исходили от меня, но не буду лгать, начала их Капиту. Заметив мое уныние, она тоже опустила головку, но старалась снизу заглянуть мне в глаза. Я хотел было встать и уйти, но не встал и не ушел. Капиту глядела кротко и ласково; она взяла меня за кончики пальцев, я положил руку ей на талию, и…
Снова донья Фортуната показалась в дверях, не знаю зачем; не успел я высвободить пальцы, как она исчезла. Возможно, она выглядывала просто для очистки совести, так же как наспех читают молитву, выполняя положенный обряд, а может быть, желала собственными глазами убедиться в том, что подсказывало ей сердце…
А между тем рука моя оставалась на талии ее дочери, и примирение состоялось. Как трогательно каждый из нас стремился взять вину на себя! Мы попросили друг у друга прощения. Капиту сослалась на бессонницу, на головную боль, на подавленное настроение и, наконец, на «свой дурной, взбалмошный характер». Я, бывший тогда большим плаксой, даже прослезился от сострадания к подружке. То были слезы нежной радости и непорочной юношеской любви.
— Хорошо, давай помиримся, — произнес я наконец, — но объясни мне только одно — почему ты спросила, не боюсь ли я, что меня схватят и будут бить?
— Просто так, — ответила Капиту после некоторого колебания. — Зачем возвращаться к прежнему разговору?
— Все же признайся, ты имела в виду семинарию?
— Да, я слышала, там наказывают. Это не правда?
Разъяснение обрадовало меня, иного я не представлял себе. Если Капиту не сказала правды, то надо признать, она и не могла этого сделать, как не говорят правду служанки, уверяющие гостей, что «сеньоры нет дома», когда хозяйка никого не хочет видеть. В подобном сговоре есть особая прелесть: грех, совершенный совместно, уравнивает на время служанку с госпожой, не говоря уже об удовольствии, которое обе они получают, видя разочарование обманутых гостей. Словно не желающая принимать гостей хозяйка, истина осталась в сердце Капиту, убаюканная ее раскаянием. А я не грустил и не обижался: любезная служанка показалась мне гораздо привлекательнее госпожи.
Ласточки пролетели обратно с холма Святой Терезы, а может быть, это были уже другие ласточки. А мы оставались все такими же и по-прежнему делились друг с другом мечтами, опасениями, а с недавних пор и горестями.
— Нет! — внезапно воскликнул я.
— Что нет?
Мой неожиданный выкрик напугал Капиту; мы тихо сидели у колодца, каждый думая о своем.
— Мы не послушаемся родителей, — продолжал я, — они говорят, что в нашем возрасте рано думать о женитьбе — мы еще маленькие дети, — да, да, я сам слышал, как они называли нас детьми. Но ведь два-три года пройдут незаметно. Поклянись мне, Капиту, что ты не выйдешь замуж ни за кого, кроме меня!
Капиту исполнила мою просьбу не раздумывая, у нее даже щеки раскраснелись от удовольствия. Она поклялась дважды и добавила:
— Даже если ты женишься на другой, я выполню свою клятву и совсем не выйду замуж.
— Если я женюсь на другой?
— Всякое может случиться, Бентиньо. Вдруг ты встретишь другую девушку, которая тебе понравится, влюбишься в нее и женишься. Ведь я тебе никто и ты отнюдь не обязан вечно помнить обо мне.
— Клянусь, Капиту, клянусь богом, что лишь ты будешь моей женой. Этого достаточно?
— Как будто, — ответила она, — не осмеливаюсь просить большего. Да, ты обещаешь… Но лучше дадим другую клятву: мы поженимся во что бы то ни стало.
