Судьба не только драматург, но и бутафор, она распоряжается выходом персонажей на сцену, дает им в руки всевозможные предметы; а во время диалогов воспроизводит за кулисами соответствующие звуки — шум грозы, стук экипажа, треск выстрела. В дни моей молодости, не помню уже в каком театре, давали драму, заканчивающуюся Страшным судом. Главным действующим лицом был Азаверус, который в последнем акте завершал свой монолог восклицанием: «Я слышу трубный глас архангела!» Но никаких звуков не последовало. Актер в смущении повторил свою реплику погромче, чтобы услышал бутафор, — снова тишина. Тогда он направился в глубь сцены, словно так полагалось по роли, и сказал потихоньку за кулисы: «Рожок! Рожок! Рожок!» Публика услышала его слова и разразилась смехом, а когда рожок наконец прозвучал и Азаверус в третий раз возопил, что это труба архангела, некий шутник с галерки поправил его басом: «Нет, сеньор, это рожок архангела!»
Не иначе как вмешательством судьбы объясняется то, что именно в тот момент, когда я находился под окном Капиту, мимо ее дома проехал всадник — «денди», как мы называли подобных молодых людей. Он прямо сидел в седле, на красивой гнедой лошади, подбоченившись правой рукой, а в левой держа поводья; сапоги на нем были лаковые, фигура и поза — верх изящества; его лицо показалось мне знакомым. Потом прогарцевали и другие всадники; все они отправлялись к своим возлюбленным. В то время существовал обычай красоваться перед окнами девушек верхом на лошади. Перечитайте Аленкара[92]: «Студент (говорит один из героев его пьесы 1858 года) не может существовать без лошади и без возлюбленной». Перечитайте Алвареса де Азеведо[93]. В одном из своих стихотворений, написанных в 1851 году, поэт рассказывает, как он, живя на улице Катумби, нанял лошадь за три тысячи рейсов, чтобы видеться с возлюбленной, жившей на улице Катете… Три тысячи рейсов! Все это давно кануло в вечность!
Так вот, денди на гнедой лошади не просто проехал мимо, как остальные; то был трубный глас, и прозвучал он вовремя; такова была воля судьбы-бутафора. Всадник не только придерживал коня, он повернул голову в нашу сторону, в сторону Капиту, и взглянул на мою подругу, а она на него; всадник медленно удалялся, продолжая оглядываться. Тут на меня напал второй приступ ревности. Конечно, вполне естественно залюбоваться красивым личиком; но этот субъект часто появлялся здесь по вечерам; он жил на старинной улице Кампо-да-Акламасан и, кроме того… кроме того… Попробуйте рассуждать спокойно, если сердце ваше пылает, как раскаленные угли! Я ничего не сказал Капиту, опрометью бросился домой, проскочил свою комнату и опомнился только в гостиной.
В гостиной мирно беседовали дядя Косме и Жозе Диас, один сидел, а другой прохаживался по комнате. Увидя приживала, я припомнил его слова о Капиту: «Веселится, пока не поймает кавалера, который на ней женится…» Несомненно, он намекал на того денди. Воспоминание о нашем разговоре усилило чувство, возникшее у меня на улице, а ведь именно эти слова, бессознательно запавшие мне в память, заставили меня предположить, что Капиту не случайно переглянулась со всадником. Мне хотелось схватить Жозе Диаса за шиворот, вытащить в коридор и спросить, знал ли он что-нибудь наверное или только высказывал предположение; но приживал, который остановился было, увидев меня, опять заходил по комнате. Не находя себе места, я решил пойти к соседям; мне представлялось, как моя подруга испуганно отпрянет от окна и начнет объяснять мне свои поступки… А тем временем разговор в гостиной все продолжался, пока наконец дядя Косме не встал, чтобы навестить больную; тогда Жозе Диас направился ко мне.
На какое-то мгновение у меня мелькнула мысль спросить его напрямик, в каких отношениях Капиту с кавалерами из предместья; но я тут же испугался его ответа и мысленно поспешил заставить его умолкнуть. Выражение моего лица удивило приживала, и он с любопытством спросил:
— В чем дело, Бентиньо?
Я опустил глаза, желая избежать его взгляда, и увидел, что у Жозе Диаса на одной из штанин расстегнулась штрипка; в ответ на настойчивые расспросы я сказал, указывая пальцем вниз:
— Поглядите, штрипка расстегнулась, застегните скорее!
Жозе Диас наклонился, а я выбежал из комнаты.
Я скрылся от приживала, не заглянул к матери, но скрыться от себя самого мне не удалось. Вслед за мной в комнату вошло и мое «я». Я говорил сам с собой, падал на кровать, катался по ней и плакал, заглушая рыдания подушкой. Я дал клятву, что не пойду вечером к Капиту, что никогда больше не увижусь с ней и назло ей стану священником. Мне представлялось, как она вся в слезах стоит передо мной, уже посвященным в сан, и, раскаявшись, просит прощения, а я холодно и невозмутимо поворачиваюсь к ней спиной, не испытывая ничего, кроме величайшего презрения. Меня возмущало ее непостоянство. Раза два я даже заскрежетал зубами, словно она попала на них.
