Избранные произведения полностью

Виноват был импровизатор: по его милости меня оставили без сладкого и выгнали из-за стола. Я принялся изобретать способ отомстить как можно чувствительнее, мне хотелось выставить поэта в смешном свете. Доктор Виласа, человек степенный и обходительный, сорока семи лет от роду, считался образцовым супругом и отцом семейства. Привязать ему бумажный хвостик или дернуть за волосы казалось мне недостаточным; нанесенная мне обида требовала настоящей, серьезной мести. Я стал следить за Виласой и после ужина спустился за ним в сад, куда все гости отправились подышать свежим воздухом. Я заметил, что Виласа беседует с сестрой сержанта Домингеса доной Эузебией, девицей в самом цвету, не красавицей, но и не уродом.

— Я на вас сержусь, — говорила дона Эузебия.

— За что же?

— За что? Ах… такова уж моя судьба… лучше бы мне умереть.

Смеркалось: они пошли в глубь сада, где сплетались кусты и деревья, образуя густые заросли. Я шел за ними. Глаза Виласы пылали от страсти и выпитого вина.

— Оставьте меня, — сказала сестра сержанта.

— Нас никто не видит. Ты хочешь умереть, мой ангел? Что за мысль! Я тоже умру тогда… да что там — я и теперь умираю от тоски, от страсти…

Дона Эузебия поднесла к глазам платок.

Импровизатор перебирал в памяти цитаты и остановился наконец на следующей, взятой, как я узнал позже, из оперы Иудея[32]:

Сказав это, он привлек ее к себе; она почти не сопротивлялась; их лица сблизились; и я услышал звук поцелуя, самого робкого из поцелуев.

— Доктор Виласа целует дону Эузебию! — заорал я и бросился бежать по саду.

Слова мои прозвучали словно удар грома; гости застыли в недоумении, глаза их зажглись любопытством; пошли улыбочки, перешептывания, маменьки стали уводить дочерей, ссылаясь на сырость ночного воздуха. Отец схватил меня было за ухо — моя неделикатность разгневала его не на шутку. Но уже на другой день, вспоминая за обедом о происшествии, он, смеясь, шутливо схватил меня за нос: «Разбойник! Ах, разбойник!»

А теперь, читатель, давай-ка сдвинем ноги вместе и перепрыгнем через школу — скучную школу, в которой я выучился читать, писать, считать, давать и получать подзатыльники и шалить то на пляже, то на холмах, смотря по тому, куда удавалось убежать мне и другим дьяволятам.

Школьное время не обошлось без неприятностей; меня бранили, наказывали, уроки бывали и длинны и трудны; впрочем, одна лишь палматория[33] била по-настоящему больно… О палматория, гроза детских лет моих, ты воистину была тем «compelle intrare»[34], которым наш старый, костлявый, лысый учитель вбивал нам в головы азбуку, правописание, синтаксис и что-то там еще; благословенная палматория, поносимая теперешними умниками! Почему не дано мне было вечно остаться под твоей непререкаемой властью, столь необходимой моему невежеству, моей неопытной душе и моей игрушечной шпаге 1814 года, той самой, с которой не могла сравниться шпага Наполеона?! Чего ты от нас, в конце концов, требовал, старый учитель грамоты? Чтобы мы учили уроки и хорошо вели себя в классе; этого требует от нас и сама жизнь — окончательная наша школа; с той только разницей, что ты вызывал в нас страх, а не отвращение. Я, как сейчас, вижу: вот ты входишь в класс, на ногах у тебя белые кожаные туфли, в руках — платок; лысина твоя сверкает, лицо чисто выбрито; ты садишься, отдуваешься, берешь первую понюшку табаку и начинаешь спрашивать урок. И ты неукоснительно совершал все это в течение двадцати трех лет в жалком домишке на Вшивой улице, скромно, аккуратно, тихо, не требуя поклонения, никому не досаждая, не пытаясь вытащить свою заурядность на всеобщее обозрение, пока наконец в один прекрасный день ты не канул во мрак, никем не оплаканный, кроме твоего старого черного слуги; даже я над тобой не плакал, хотя ты выучил меня писать.

Учителя звали Луджеро. Я хочу выписать на этой странице его полное имя: Луджеро Барата [35] — роковое имя, служившее нам постоянным поводом для насмешек. Один из мальчиков, Кинкас Борба, был прямо-таки жесток с бедным учителем. Два-три раза в неделю он засовывал в карманы его старомодных брюк, или в ящик стола, или под чернильницу дохлого таракана. Если старик обнаруживал таракана во время урока, он подпрыгивал на стуле, обводил нас пылающим взором и бранил как только мог: «Скоты! Варвары! Ничтожества! Сорванцы! Невежды!» Мы воспринимали это по-разному: кто дрожал, кто фыркал, один Кинкас Борба сидел с невозмутимым видом, глядя прямо перед собой.