Внезапно я ощутил приступ раскаяния в том, что принудил дону Пласиду поступиться своей честностью, заставив ее в конце долгой, полной труда и лишений жизни играть столь постыдную роль. Положение посредницы в любовных делах вряд ли почетнее положения любовницы, а я лестью и денежными подачками удерживаю ее в этом унизительном положении. Так выговаривала мне моя совесть, и в продолжение десяти минут я никак не мог найтись, что ей ответить. А она мне продолжала твердить, что я пользуюсь привязанностью доны Пласиды к Виржилии, благодарностью, которую бывшая швея питает к моей возлюбленной, и, наконец, ее бедностью. Совесть напомнила мне, как противилась поначалу дона Пласида навязанной ей роли, как плакала она первое время, кривилась при виде меня и упорно молчала, опустив глаза, как я искусно делал вид, что не замечаю ее отвращения, и как в конце концов завоевал ее благосклонность. Она приняла меня, но не по доброй воле, и на душе у нее не стало спокойнее. Что я мог возразить своей совести. Все так и было, в свое оправдание я ссылался лишь на то, что и для доны Пласиды во всем этом есть своя выгода: отныне ее старость обеспечена, ей больше не грозит нужда, — разве это не достаточное вознаграждение? И если не моя связь с Виржилией, то чьи-нибудь другие любовные отношения, без сомнения, вынудили бы дону Пласиду играть уготованную ей роль. Не помню, где я вычитал, что порок — навоз для добродетели. Разумеется, от унавоживания цветок добродетели становится лишь еще более благоуханным и пышным. Совесть моя согласилась с этими доводами, и я пошел отворить дверь Виржилии.
Она появилась, улыбающаяся и безмятежная. Время избавило ее от прежних страхов и угрызений совести. Она уже забыла о наших первых свиданиях в этом доме, когда я встречал ее, пристыженную и дрожащую, — и это было так сладостно! Она приезжала в карете, под густой вуалью, вся закутанная в какое-то подобие мантии, скрывавшей очертания ее фигуры. Я помню, как в первое наше свидание она опустилась на канапе, задохнувшись от стыда, вся розовая от смущения; она боялась поднять на меня глаза, — и, клянусь вам, никогда еще я не находил ее столь прекрасной, быть может, потому что никогда еще не чувствовал себя столь неотразимым.
Но теперь, как я уже сказал, все страхи и угрызения совести остались позади, наши свидания сделались почти узаконенными. Мы по-прежнему любили друг друга, но любовное пламя утратило неистовость первых дней и теперь озаряло нас, словно супружескую чету, мерным и тихим светом.
— Я очень на тебя сердита, — проговорила Виржилия, усаживаясь.
— За что?
— Отчего ты вчера не пришел, как обещал? Дамиан все время меня спрашивает, отчего ты не приходишь даже на чашку чая. Так почему же ты не пришел?
Я и в самом деле не сдержал данного мною обещания, но виновата в этом была Виржилия. Я ревновал ее. И моя ослепительная возлюбленная знала, что я ее ревную, но ей непременно нужно было, чтобы я сказал ей об этом сам, вслух или хотя бы на ушко. За два дня до этого, на балу у баронессы, Виржилия, уединившись у окна с каким-то франтом, выслушивала его любезности, а потом два раза подряд вальсировала с ним. И была так вызывающе весела! Так полна собою! И даже когда она заметила, как сдвинулись мои брови, образуя вопросительную и угрожающую складку, она не обнаружила ни малейших признаков испуга и не перестала веселиться, а, напротив, еще пуще принялась кокетничать со своим франтом. Потом как ни в чем не бывало она подошла ко мне, взяла меня под руку и увлекла в соседнюю, менее людную, гостиную и там начала говорить мне, как она устала, и болтать о всяких пустяках с видом наивной девочки, который она порой принимала, когда того требовали обстоятельства; я уже слушал ее молча, ничего не отвечая.
И сейчас мне тоже было трудно ответить на ее вопрос, но кончилось тем, что я открыл ей истинную причину своего отсутствия. Клянусь вечными звездами, я в жизни не видел таких изумленных глаз! Полуоткрытый рот, высоко поднятые брови — удивление столь явное, ощутимое, бросающееся в глаза — вот первое, что выразило лицо Виржилии в ответ на мои упреки. Потом она покачала головой и улыбнулась с такой нежностью и состраданием, что я вконец растерялся.
— Ах, какой ты!
И она скинула шляпку, оживленная, жизнерадостная, словно школьница, прибежавшая домой из школы, потом подошла к моему креслу и стала легонько постукивать меня пальчиком по голове, приговаривая:
— Вот тебе, вот тебе.
И мне ничего не оставалось делать, как только смеяться вместе с ней, обратив все в шутку. Было ясно, что она меня обманывает.
Спустя несколько месяцев Лобо Невес, возвратившись однажды домой, объявил, что ему представляется возможность занять губернаторский пост в одном из штатов. Я взглянул на Виржилию: она побледнела. Муж, видя ее бледность, обратился к ней:
— Ты как будто не рада этому, Виржилия?
Она покачала головой и ответила:
— Да, это меня не слишком радует.
