И умереть от твоего кинжала!..И ты — и ты поднять мог руку, Брут?[95]О сын, то был отец твой! Сын — подпалаЗемля бы вся под царский твой трибут!Ступай! Ты стал великим из великих,Когда отца кинжалом поражал.Ступай! И пусть услышат мертвых лики,Что Брут мой стал великим из великих,Когда отца кинжалом поражал.Ступай! И знай, что мне в реке забвеньяОт лютой скорби нету исцеленья.Харон[96], скорей от этих диких скал!Брут
Постой, отец! Среди земных творенийЯ одного лишь только в мире знал,Кто с Цезарем бы выдержал сравненье:Его своим ты сыном называл.Лишь Цезарь Рим был в силах уничтожить,Один лишь Брут мог Цезаря столкнуть;Где Брут живет, там Цезарь жить не может.Иди, отец! И здесь наш розен путь.(Опускает лютню на землю и задумчиво ходит взад и вперед.) Кто просветит меня?.. Все так сумрачно! Запутанные лабиринты... Нет выхода, нет путеводной звезды. Если б все кончилось вместе с этим последним вздохом! Кончилось, как пошлая игра марионеток... Но к чему эта страстная жажда райского счастья? К чему этот идеал недостижимого совершенства? Откладыванье недовершенных замыслов? Ведь ничтожный нажим на эту ничтожную пружинку (подносит ко лбу пистолет) равняет мудреца с дураком, труса с отважным, честного с мошенником! Божественная гармония царит в бездушной природе; так откуда же этот разлад в разумном существе? Нет! Нет! Тут что-то большее, ведь я еще не был счастлив! Души, загубленные мною, вы думаете, я содрогнусь? Нет, я не содрогнусь! (Дрожит, как в лихорадке.) Ваш дикий предсмертный визг, посинелые лица удавленников, ваши страшные зияющие раны — только звенья единой неразрывной цепи рока. Цепь эту выковали мои досуги, причуды моих мамок и воспитателей, темперамент моего отца, кровь моей матери! (Содрогаясь от ужаса.) О, зачем новый Перилл[97] сделал из меня быка, в пылающем чреве которого сгорает человечество? (Приставляет пистолет к виску.) Время и вечность, слитые в одном мгновении! Страшный ключ! Он запрет за мною темницу жизни и отомкнет обиталище вечной ночи! Скажи, о, скажи: куда, куда ты влечешь меня? В чужую страну, которую не огибал еще ни один корабль? Смотри! При виде ее изнемогает человечество, ослабевают земные силы и фантазия, эта дерзкая обезьяна чувств, морочит странными ужимками наше легковерие. Нет, нет! Мужчина не должен спотыкаться! Чем бы ты ни было, безымянное «там», лишь бы мое "я" не покинуло меня; будь чем угодно, лишь бы оно перешло со мною в тот мир... Все внешнее — только тонкий слой краски на человеке... Я сам свое небо, сам свой ад. А вдруг ты мне там предоставишь лишь испепеленный клочок мироздания, от которого ты давно отвратил свои взоры, и одинокая ночь да вечная пустыня будут всем, что ждет меня за чертою жизни? Я населю тогда немую пустыню своими фантазиями, а вечность даст мне желанный досуг распутать запутанный клубок людских страданий. Или ты хочешь чрез лабиринт вечно новых рождений, чрез вечно новые арены бедствий, ступень за ступенью, привести меня к гибели? Но разве я не смогу разорвать нить существования, сплетенную для меня в потустороннем мире, так же легко, как эту, земную? Ты можешь превратить меня в ничто, — этой свободы тебе у меня не отнять! (Заряжает пистолет. Внезапно останавливается.) Так, значит, умереть от страха перед мучительной жизнью? Дать себя победить несчастьям? Нет! Я все стерплю. (Швыряет пистолет в сторону.) Муки отступят перед моей гордыней! Пройду весь путь.
Сцена постепенно темнеет.
Герман (пробирается лесом). Чу, как страшно ухает сова! В деревне пробило полночь. Да, да! Злодейство спит! В этой глуши нет соглядатаев! (Подходит к башне и стучится.) Поднимись сюда, злосчастный узник! Вот твой ужин.
Моор (тихо отступая). Что это значит?
Голос (из башни). Кто там стучит? А? Это ты, Герман, мой ворон?[98]
Герман. Да, я, Герман, твой ворон. Подойди к решетке и ешь. (Ухает сова.) Страшно поют твои ночные товарищи, старик. Что? Вкусно?
Голос. Я очень проголодался. Благодарю тебя, господи, посылающего мне врана в пустыне! А как поживает мой сынок, Герман?
Герман. Тише! Слушай! Какой-то шум, похожий на храп. Слышишь?
Голос. Как? Как? И ты слышишь что-то?
