Перед ними было окошечко кассы, заложенное фанерой, справа – вход в первый женский класс, слева – в первый мужской. Темный коридор уходил куда-то вдаль, и что там – рассмотреть было невозможно. Но в углу вестибюля, в полумраке, они, приглядевшись, заметили еще одну дверь, пониже других, и прочли на ней надпись: "Дирекция". Антонина Трофимовна решительно подошла к этой двери и распахнула ее. И сразу отшатнулась. Им показалось, что они стоят над глубокой черной ямой. Крохотный огонек, как уголь, блестел далеко внизу, во тьме. В лица им пахнуло сырым теплом и нестерпимым кислым запахом затхлого жилья.
– Дверь! – крикнул снизу хриплый женский голос. – Закройте дверь!
Взяв Соню за руку, Антонина Трофимовна осторожно шагнула вперед.
– Здесь лестница, – сказала она. – Не упади.
Они пошли вниз по скользким деревянным ступенькам. Фитилек, вставленный в баночку, бросал пятно тусклого света на стол. Приглядевшись, Соня рядом со столом различила какую-то кучу тряпья. Ей показалось, что тряпье это шевелится.
– Есть здесь кто-нибудь из дирекции? – громко спросила Антонина Трофимовна, и властный голос ее прозвучал необыкновенно трезво в этой жуткой, таинственной пещере.
– Я, – ответил хриплый женский голос.
– А кто вы?
– Директор…
Из груды тряпья выползла женская фигура, закутанная поверх пальто и платка одеялом. Старуха. Согнута, как горбунья. Лицо темное почти до черноты, острый горбатый нос, недобрые глаза. Настоящая ведьма, такая только во сне может присниться.
– А вам что здесь надо? – спросила она грозно.
– Мы из райкома, – сказала Антонина Трофимовна.
– А, проведать пришли! – сказала директорша насмешливо и враждебно. – Ну вот, как видите… Я тоже сюда от райкома поставлена. В сентябре. Чтобы работу наладить…
– Э, да я вас помню! – воскликнула Антонина Трофимовна. – Вы еще ко мне заходили… Сколько же вам лет?
– Двадцать четыре, – ответила директорша. – Что, изменилась?
– Пожалуй, изменилась…
– Я в зеркало не смотрю, – сказала директорша угрюмо.
– А меня разве не помните? – спросила Антонина Трофимовна.
– Теперь по голосу узнала…
Они замолчали и долго молча смотрели друг на дружку. Потом Антонина Трофимовна оглядела каморку, в которой помещался директорский кабинет, и спросила:
– Почему здесь темно?
– Потому что затемнение не снято…
– А почему вы днем не снимаете?
– Вечером опять затемнять…
– Так нельзя, – сказала Антонина Трофимовна строго.
Она легко вскочила на стул, со стула на стол и сняла с окна штору из синей бумаги. Покрытое толстым слоем льда полуподвальное окно упиралось в сугроб, и дневной свет проникал только через самый верхний край его. Но всё же комната озарилась вся – с двумя заваленными тряпьем кроватями, с жестяной печуркой, с грудой каменноугольной пыли, сваленной прямо в угол, и огонек на фитильке стал почти невидим. Антонина Трофимовна потушила его, шумно слезая со стола.
– Вы здесь и живете?
– Пока живу.
– Что значит "пока"?
– Сами знаете. Пока живу, а завтра умру.
– Почему завтра?
– Ну, может, сегодня…
– И давно вы здесь ночуете?
– Давно, – сказала директорша. – У меня дома топить нечем.
– Одна?
– Нет, я тут была с Лизаветой…
– Какая Лизавета?
– Старшая банщица первого женского класса. Вот ее постель.
– А где она?
– Умерла. Третьего дня. Я ходила за хлебом, вернулась, а она уже застыла. Вчера я ее выволокла в первый женский класс, на мороз, положила на полок…
– Там она и лежит?
– Там и лежит…
Соня слегка отодвинулась от кровати Лизаветы. Лицо Антонины Трофимовны приняло строгое, замкнутое выражение. Она словно хотела сказать: "Ну, довольно болтать, с тобой до хорошего не доболтаешься, поговорим о деле".
– А баня как? – спросила она.
– Мы дольше всех в городе работали, – сказала Директорша. – У нас котлы маленькие, меньше угля берут.
– Ну, а сейчас?
– Что "сейчас"? – не поняла директорша.
– Сейчас не работаете?
Тощее, черное, птичье лицо директорши дернулось от смеха:
– Да вы что, не видите, что у нас все стёкла высадило?
– И стёкла высажены и угля нет?
– Почему угля нет? – сказала директорша с некоторой даже обидой. – Я же и говорю, что уголь есть. Я, как пришла сюда, прежде всего угля напасла. Мне угля еще месяца на полтора хватило бы. И в печке моей этот уголь горит, Лизавета из котельной натаскала. У меня хорошая истопница была, всё топила да топила, мы дольше всех работали, одни на весь город остались…
– А где ж она теперь?
– Истопница? Как стёкла вылетели, она домой ушла. А что ей здесь делать? Она уже еле на ногах держалась. Может, и умерла…
– Да, – сказала Антонина Трофимовна, – стекол мы не достанем. Их во всем городе нет. Да у вас все ли стёкла вылетели?
– В трех классах ни одного стекла не осталось. В первом женском, в первом мужском и во втором мужском. По всему фасаду.
– А это как же? – спросила Антонина Трофимовна, указав на стекло в окне директорского кабинета.
– Да это же во двор выходит. Во дворе окна целы…
– А у вас все классы окнами на улицу?
– Почему все? Второй женский окнами во двор. Там стёкла есть…
– Вот там и обогреть, – сказала Антонина Трофимовна.
– Один класс?
– Один класс. Посменно.
Директорша опять рассмеялась.
