В ответ раздался хор протестующих голосов. Подошли новые рабочие, сердитые голоса заглушали смех. Но хозяин не дрогнул: повернулся спиной, выпрямился, выпятил брюшко и ударил в рельс, созывая рабочих. Те, кто еще был на лесах, побежали вниз — а вдруг жалованье заплатят? Хозяин влез на кучу кирпича и сказал:
— Объяснимся, чтобы не было кривотолков. — Он помедлил, подтянул штаны. — Я уже предупредил вашего товарища Собрала, а теперь всем говорю: жалованье за эту неделю — только в конторе. Больше ни на что не рассчитывайте.
Все опять загалдели: так уж повелось — суббота всегда была днем праздника, к нему готовились задолго, пекли и жарили.
— Нельзя, хозяин!
— Суббота есть суббота!
— Дети ждут!
Хозяин ухмыльнулся:
— Дети? Кабак вас ждет, пьяницы несчастные!
Собрал снова решил блеснуть воспитанием:
— Прошу прощения, сеньор Жил! Те, кто платит, те и пьют, едят же те, кому дадут…
— А ну-ка, заткни хайло! — гаркнул хозяин: он вмиг преобразился, забыл о своей солидности, заговорил на языке лиссабонских трущоб. — Сказал — значит, точка. В конторе — и все! Сантос, идем!
Больше объяснять ничего не стал. В сопровождении десятника он пошел прочь. Проходя мимо Риты, попытался было ее облапить, но она сердито фыркнула, а Собрал бросил на него яростный взгляд.
— Смотри, Собрал, — ухмыльнулся он уже из кабины джипа, — не забывайся, помни, кто тебя вытащил из каталажки. Соскучился по нарам? А? Вздумал ревновать? Девица-то беременна, при таком пузе все равно ничего нельзя…
Собрал улыбнулся, хоть далась ему эта улыбка нелегко.
— Всегда можно устроиться, хозяин. Я на первом этаже, Рита на втором, так что не извольте беспокоиться.
Однако его уже никто не слышал. Джип резко рванул с места, словно пытаясь ревом своего мотора заглушить надежду на праздник, которая жила в сердце каждого.
На гитаре-то играл Зе-Жозефа, а мулат только таскал ее по вечеринкам, славу же они делили поровну. Когда Собрала спрашивали, умеет ли он играть, он отвечал — умеет, только сейчас ему не хочется, настроения, мол, нет.
— Бросьте! Раз уж Зе взял в руки гитару, чего мне срамиться. Гитару пожалейте — она только его признает. Давай-ка, братец, начни-ка вот эту…
И он говорил сущую правду. Пальцы Зе птицами порхали по струнам, и никому не хотелось состязаться с таким мастером. Курчавая голова, похожая на расправившую крылья бабочку, качалась в такт, детская улыбка появлялась на губах, — грустная, детская улыбка, даже если играл гитарист что-нибудь озорное и веселое. А кончалась пирушка только с рассветом, и всегда одним и тем же: гитарист сидел на полу, прижав гриф к щеке, и плакал, и просил неизвестно кого:
— Братья, братья!.. Не обижайте меня, не мучьте… Горько мне… Зовите меня по имени! Жозе Фирмино я! Жозе Фирмино!
Собрал поднимал товарища, прихватывал гитару, и они уходили. Шли они через ночь, рассвету навстречу, и Зе с Островов казался в такие часы ребенком, а Собрал — заботливым отцом, хоть годами и был моложе.
Зе было на что обижаться, было отчего тосковать. Он все никак не мог позабыть Жозефу, имя которой намертво приклеилось к его собственному имени, — поначалу все потешались, а потом, тронутые такой верностью, замолкали. Об этой истории много шло разговоров.
— Ах, бесстыжая! Притворялась, что любит, а сама к белому ушла!
И сеньор Жануарио, лавочник и владелец кофейной плантации, гулял в воскресенье под ручку с мулаткой Жозефой, разряженной и накрашенной, и клялся, что заявит в полицию, если жалкий плотник с Островов снова будет торчать у дома…
— Меня зовут Жозе Фирмино! У меня грех на душе! Я убил! Не зовите меня Зе-Жозефа!
Так кричал плотник, расхрабрившись от выпитого, пьяный и избитый. А верный друг Собрал вел его домой — в пустой, брошенный Жозефой дом… И еще одна радость в жизни была у них — сдать работу подрядчику и в субботу забыть обо всем, выпить вина. Вот как сегодня.
— Ну так как, Недобрал? Что будет, братец? Выставит он бочонок?
Мулат весело кивает. Время уже за полдень, а солнце так и не выглянуло, только холодный ветер раздувает рубахи, шелестит листвой зеленой ветви, вывешенной в знак праздника.
— Чего ржете? — спрашивает старый Бастиан, — чему радуетесь?
— День нынче хорош, папаша! — кричит в ответ Собрал. — Праздник сегодня устроим! Хозяин выставит вина!
— Выставит, как же! Жди, дожидайся! Только бы зубы скалить! Смотрите, как бы не заплакать!
Старик презрительно сплевывает и, как старая мудрая черепаха, уходит медленно прочь. Тут Шаншо, спохватившись, кричит ему вслед:
— Молчи, старик! Не каркай!
О Бастиане шла нехорошая слава, поговаривали, что у него дурной глаз, что он знается с нечистой силой, а потому может, к примеру, разжечь костер без единой спички, может навести порчу — все может…
— Перестань, Шаншо! Как ты разговариваешь со старшим, дубина?!
Парень осекся на полуслове.
