Мужик пахал в лесу на пегом на коне;Случился близко быть берлог на стороне.В берлоге том Медведь лежал в часы тогдашни,Увидел мужика, трудящася вкруг пашни; Покиня зверь берлог, Хотя и не легок, Да из берлога скок; Мужик, зря зверя, стонет, В поту от страха тонет,А иногда его составы все дрожат;Хотел бы тягу дать, да ноги не бежат, Что делать, сам не знает,И пашню, и коня с собою проклинает. Меж тем Медведь на пашню шасть. Пришла напасть; Мужик хлопочет: «Медведь, знать, скушать, хочет Меня И моего коня; Уж о коне ни слова,Была бы лишь моя головушка здорова». Ан — нет: Медведь был сыт, не надобен обед,Медведю пежины крестьянския кобылы Понравились и стали милы; МедведьЖелает на себе такую ж шерсть иметьЗа тем крестьянину он делает поклоны И говорит: «Мужик,Не устрашись, услыша мой медвежий крик;Не драться я иду, не делай обороны, А я пришел просить, Чтоб мог такую ж шерсть носить, Какая у твоей кобылы;Мне пятна черные по белой шерсти милы» Крестьянин, слыша те словаСказал: «Теперь цел конь, цела и голова, Полезны эти вести.Медведю нуждица пришла, знать, в пегой шерсти». Вещает с радости: «Медведь,Коль хочешь на себе шерсть пегую иметь,Так должен ты теперь немножко потерпеть; Не будь лишь злобен, Связаться дай и стань коню подобен, А именно ты будешь пег, как конь».Медведь связаться дал, мужик расклал огоньИ, головеньку взяв, ей стал Медведя жарить,Подобно как палач в застенке вора парить,И, наконец, лишь головенькой где прижмет, Тут шерсти нет И пежина явилась.Медведю пегая уж шерсть не полюбилась;Он, вырвавшись из рук мужичьих, побежалИ, рынувшись в берлог, под деревом лежал, Лижа дымящи раны.«Охти, — он говорил, — крестьяне все тираны И хуже всех людей,Когда они так жгут всех пегих лошадей; Когда б я знал то прежде,Не думал бы вовек о пегой я одежде». Лишь речь Медведь скончал, Сороку бес к крестьянину примчал, А эти птицы Охочи до пшеницы, И только что она на пашню прыг, Поймал ее мужик, Поймал, как вора.Худая с мужиком у бедной птицы ссора:Он скоро воровство Сороке отомстил, —Ей ноги изломав, на волю отпустил. Сорока полетелаИ кое-как на то же древо села,Подле которого Медведь берлог имел.Потом ко мужику Слепнишка прилетел И сел лошадушке на спину;Не стоит мужику для мух искать дубину, Рукой Слепня поймал И ног уж не ломал,Но наказание другое обретает: В Слепня соломинку втыкаетИ с нею он его на волю ж отпускает. Слепень взвился и полетел, С Сорокой вместе сел.Меж тем уж солнушко катилося не низко, Обед был близко, Конец был ремесла;Хозяйка к мужичку обедать принесла. Так оба сели На травке да поели.Тогда в крестьянине от сладкой пищи кровьПочувствовала — что? К хозяюшке любовь;«Мы время, — говорит, — свободное имеем, Мы ляжем почивать; Трава для нас — кровать».Тогда — и где взялись? — Амур со Гименеем, Летали вкруг,Где отдыхал тогда с супругою супруг.О, нежна простота! о, милые утехи!Взирают из-за древ, таясь, игры и смехиИ тщатся нежные их речи все внимать.Была тут и сама любви прекрасна мать,Свидетель их утех, которые вкушали;Зефиры сладкие тихохонько дышалиИ слышать все слова богине не мешали...Медведь под деревом в болезни злой лежал,Увидя действие, от страха весь дрожал,И говорит: «Мужик недаром так трудится:Знать, баба пегою желает нарядиться». Сорока вопиет: «Нет, Он ноги ей ломает».Слепень с соломиной бурчит и им пеняет:«Никто, — кричит, — из вас о деле сем не знает,Я точно ведаю сей женщины беду:Она, как я, умчит соломину в заду».Читатель, баснь сия ту мысль тебе рождает,Что всякий по себе о прочих рассуждает.Между 1763 и 1767
