Вскричали: «Замолчи, молокосос,
Ты всуе это имя произнес!
Не для тебя то имя, и заране
Ты прилепил бы свой язык к гортани.
Едва из уст твоих летит оно,
На нем тотчас рождается пятно.
А если удержать язык не сможешь,
Душевного старанья не приложишь —
Мы твой язык от нёба отсечем,
Твою из тела душу извлечем!»
Так на него кричали те невежды,
И понял Кайс: повален столб надежды,
Не для него, не для его забот
То деревце желанное цветет.
Сказал Навфалю: «О бесстрашных пастырь,
От моего ожога — лучший пластырь!
Скажи ты тем, чей путь ведет к войне, —
Хотя бы вот что пусть позволят мне:
Как иногда, у речки сидя, птица
Клюв опускает в воду, чтоб напиться,
Так пусть и я смогу, хотя б на миг,
Хоть изредка взглянуть на милый лик,
И одного достаточно мне взгляда,
Чтобы всю жизнь жила в душе отрада.
В том взгляде черпать счастье бытия
Всю жизнь, и днем и ночью, буду я».
Но родичи подруги речь угрозы
Сказали: «То несбыточные грезы!
Тебе, отверженному навсегда,
Взгляд на нее есть то же, что вода
Тому, кто псом взбесившимся укушен.
Умрешь, коль будет наш приказ нарушен,
А если от разлуки — боль в груди,
Иди, в жилье разлуки смерть найди!»
Страдалец, на разлуку осужденный,
Навеки от любимой отрешенный,
Сказал Навфалю: «Воинов глава,
Как марево, обман твои слова!
Сказал ты, что мое прогонишь горе,
Прогнал, да не на деле — в разговоре!
Но не твоя — моя во всем вина,
Любому, кто не слеп, она видна:
Мое злосчастье с самого начала
Бунчук твоей удачи в прах втоптало.
Ну где мне счастья жизни петь напев?
Ну где мне жаждать чар прелестных дев?
Не для меня — любовь и наслажденье,
Моя стезя — безумье и смятенье».
Сказал — и встал Маджнун, тоской объят,
Своим стихам приплясывая в лад.
Чалму он сбросил, — так, созрев приметней,
Плоды свой цвет роняют в полдень летний.
Одежду сбросил, — так, до наготы,
Ветвь сбрасывает осенью листы.
Он поднял руку, боль познав разлуки, —
Чинар, поднявший ветви, словно руки!
Тут многие заплакали вокруг,
А он главу посыпал прахом вдруг.
Иные били в грудь себя камнями,
А у него в груди пылало пламя.
Как разорвавшая тенета лань,
Он побежал в пустыню, в глухомань.
Опять к нему пришла болезнь безумья,
Опять в степи запел он песнь безумья:
«Лайли — царица радостей и нег,
Маджнун — страданьям обречен навек.
Лайли владычица прекрасноликих,
Маджнун — в пустыне друг онагров диких.
Лайли — друзья и близкие хранят,
Маджнун — газелей быстроногих брат.
Лайли — среди людей, что скал надменней,
Маджнун — по скалам бродит средь оленей.
Лайли — поет подругам песнь свою,
Маджнун — внимает совам, воронью.
Лайли — свободна, как луна на небе,
Маджнун — в тюрьме тоски влачит свой жребий...»
МАДЖНУН ВЫКУПАЕТ У ОХОТНИКА ГАЗЕЛЬ И ОТПУСКАЕТ ЕЕ В ПАМЯТЬ О ЛАЙЛИ
Однажды из ночного родника
Испило небо каплю молока.
Земля, стремясь к рассветному веселью,
Простерлась перед солнечной газелью.
Маджнун открыл глаза средь горных трав,
От сна самозабвения восстав,
И от скалы он отделился быстро:
Так от кремня отскакивает искра.
Спустился в степь в предутренней тиши,
Кружился он, как вихрь, в степной глуши.
Завидуя, о зверях и о птицах
Он думал со слезами на ресницах:
«Всему живому жить дано вдвоем,
Я — чахну в одиночестве своем.
Награждена четою тварь любая
И потому живет, забот не зная,
Лишь я в долине долгой и пустой
Блуждаю, разлучен с своей четой...»
Так думал он, скорбя по воле рока,
И вдруг силки заметил издалека,
А в тех силках, беспечная досель,
Запуталась какая-то газель.
Охотник к ней бежал, а нож-убийца
Еще быстрей спешил в нее вонзиться.
Газель в силках, по ней проходит дрожь,
Охотник близко, он заносит нож...
Маджнун увидел это и со стоном
Предстал перед убийцей непреклонным,
И за руку схватил его, крича:
«Я вопию при виде палача!
Есть у тебя от бога хоть немного?
Так убери свой нож во имя бога!
Свой нож из доброй вырони руки,
Распутай на ее ногах силки.
Те ноги — перья из бамбука — славно
Расщеплены, чтобы бежали плавно.
Пойми, что запрещает нам добро
Ломать или в силках держать перо!
Не тронь и шею чистую газели,
С арканом не знакомую доселе,
Пойми, что и ошейник золотой
С такою не совместен красотой.
Нож — не перо: он смерти пишет строки,
Так не пиши своим ножом, жестокий!
Чем распороть ее живот, скорей
Землею жадный свой живот набей!»
Когда Маджнун расставил слов тенета,
Чтобы поймать того, чья цель — охота,
Охотник в плен попал, как та газель:
Преследователь превратился в цель.
Смягчилось сердце, словно воск пчелиный,
Рука разжалась, нож роняя длинный,
Но, полный о семье своей забот,
Газель не выпускал он из тенет.
Бедняк нуждался в даре или в плате,
А на Маджнуне — ни чалмы, ни платья
Тогда Маджнун, как бы пернатым став,
К стадам отцовским полетел стремглав.
Барана выбрал с шерстью мягче шелка,
Увечья не познавшего от волка.
Как якорь или как тяжелый вьюк,
Мешал барану двигаться курдюк.
Охотнику доставил он барана,
Сказал: «Добыча, что тебе желанна, —
Воистину газель — краса земли:
И шея, и глаза — как у Лайли.
Твою газель оценивать не стану,
Одну шерстинку предпочту барану,
Не думай, что баран — ее цена
Он только жертва, чтоб спаслась она.
Ее веревку мне вручи ты ныне:
Со мной газель забудет о кручине.
