Она искала часа неустанно
Найти в уединенье Саламана.
И ночью раз к нему в покой вошла
И всю себя и душу принесла.
К ногам его она, как тень, склонилась,
К ногам его смиренно приложилась.
И ласково он на нее взглянул,
И милости ей руку протянул,
И обнял. Тесным было их объятье,
Как тело нам охватывает платье.
И жадным ртом ко рту ее приник, —
О, поцелуй — объятий проводник.
Они в лобзанье радостно сливались,
И чаши их сердец переполнялись.
Они устами терлись об уста,
Но разделяла их еще черта.
И страсть, что в них сильней забушевала,
Стыдливости отвергла покрывало
И узел распустила на пути,
Где жаждали друг друга обрести.
В нем — молоко, а сахар в ней скрывался,
Сладчайший сахар с молоком смешался.
Насытясь сахаром и молоком,
Они к утру забылись сладким сном.
САЛАМАН ПРОБУЖДАЕТСЯ ОТ СПА И ЗОВЕТ АБСАЛЬ НА ПИР РАДОСТИ
Светило дня, взойдя на свод зеленый,
Лучом, как палочкою золоченой,
Завесу сбросив, навело сурьму
На вежды миру сонному всему.
И встал счастливый Саламан с постели
В полудремоте сладкой, будто в хмеле,
Объятый обаяньем чар ночных
И жаждой новых радостей живых.
Ему — он чувствозал — необходимо
Опять припасть к рубинам уст любимой.
Ее позвал он, слуг не разбудил
И рядом на подушку усадил;
Стыдливости покровы с милой снял он —
И вновь восторги ночи испытал он.
И так же день у них прошел другой...
Казалось, не грозил им глаз дурной.
День стал неделей, месяцем — неделя,
А месяц — годом сладкого безделья.
Вот так — ни днем ни ночью, без забот,
Они не разлучались целый год.
Но в зависти врагценье круговое
Сказало: «Как бесчестны эти двое!
Но те дела, что начинаю днем,
Я пресекаю в сумраке ночном.
Ведь счастье человека, и мученье,
И жизни срок — в моем произволение!»
РАССКАЗ ОБ АРАБЕ-КОЧЕВНИКЕ, КОТОРЫЙ ОДОБРИЛ УГОЩЕНИЕ ХАЛИФА И СКАЗАЛ: «ПОСЛЕ ЭТОГО Я ВСЕГДА БУДУ ПРИХОДИТЬ ОБЕДАТЬ СЮДА!», И ОБ ОТВЕТЕ ХАЛИФА, ЧТО, ВОЗМОЖНО, ЕГО НЕ ПУСТЯТ, НА ЧТО АРАБ СКАЗАЛ: «ВИНА ЗА ЭТО БУДЕТ НА ТЕБЕ, А НЕ НА МНЕ»
Какой-то бедуин, придя в Багдад,
Сел у ворот халифовых палат.
И волей повелителя в чертоги
Был приведен кочевник тот убогий;
Там за чредою царственной еды,
Он угощен был блюдом палуды
Сладчайшей, как язык красноречивый,
Как губы девы, юной и красивой,
То блюдо при любом большом глотке,
Казалось, таяло на языке.
Всё съел араб, и, восхвалив аллаха,
Он так сказал без робости и страха:
«О правоверных добрый щит и свет!
Я съел обед и дал такой обет,
Что буду ежедневно непременно
Сюда ходить, о муж благословенный!
Обедать с вами! Больше никуда,
Так мне по вкусу ваша палуда!»
Халиф сказал, смеясь. «О гость случайный,
Не ведающий сокровенной тайны!
Тебя вторично могут не пустить,
Так понапрасну стоит ли ходить?»
Араб сказал: «Ты грех возьмешь на душу,
Коль по твоей вине обет нарушу!
Когда меня ты не велишь пускать,
То кто меня посмеет обвинять?»
РАССКАЗ О ТОМ, КАК МУДРЕЦ И ПАДИШАХ УЗНАЛИ О ЛЮБВИ САЛАМАНА И АБСАЛЬ И СТАЛИ УПРЕКАТЬ ЗА ЭТО САЛАМАНА
Шли ночи, дни, недели в свой черед.
Любовь их длилась месяц, длилась год.
Совсем отца и мудреца забыл он,
Заботою сердца их сокрушил он, —
Уж не томит ли юношу недуг?
Но правду всю разведали от слуг.
Они позвали юношу и речи
С ним начали окольно, издалече.
И много истин мудрых привели,
Пока до сути дела не дошли.
И стало ясно им, что без обмана
Дошла до них молва про Саламана.
И дали наставление ему —
Опору неокрепшему уму.
НАСТАВЛЕНИЕ ПАДИШАХА САЛАМАНУ
Шах говорил: «О сын — душа отца,
Светильник яркий моего дворца!
Взгляд счастья моего тобой живет,
Майдан моих надежд тобой цветет.
Я долгим ожиданием томился,
Покамест ты, как роза, не раскрылся.
Полу из рук моих не вырывай,
Шипами рук моих не уязвляй.
Из-за тебя обременен я властью
И для тебя кладу ступени к счастью.
Предназначения не забывай,
Пристрастиям низким воли не давай,
Не будь рабом страстей! Ведь пред тобою
Престол величья, посланный судьбою.
Ты — царский сын. Тебе в човган играть,
Верхом на Рахше по полям скакать,
А не човганом локонов пленяться
И неге и безделью предаваться.
Копьем онагра мчащегося рань,
Лань на скаку проворно зааркань —
Хвала тебе. Но будь не заарканен
Петлей страстей, стрелой любви не ранен.
Всегда готовым будь пойти на бой,
Разить отважных сталью боевой.
Но кто в гаремном воздухе изнежен,
Тому разгром в сраженьях неизбежен.
Опомнись, сын! Иначе — я не лгу,
Что я от огорченья слечь могу.
Не высказать, как ты меня печалишь...
И стыд тебе, коль с ног меня ты свалишь!»
О ПРОЛИТИИ ШИРУИЕЙ КРОВИ ХОСРОВА ДУРНОМ ПРЕДЗНАМЕНОВАНИИ ЕМУ ЗА ЭТО
Убитый сыном, кровью истекая,
Хосров Парвиз промолвил, умирая:
«Ветвь, что от корня вскормлена водой,
Решила уничтожить корень свой.
И вырван корень был. И что же стало?
Иссохла ветвь и на землю упала».
