Через несколько часов после этого Урбина появился в районе Мапими, и восемьсот colorados, получив потрясающее известие, что вся армия конституционалистов атакует их с правого фланга, покинули этот пункт и отступили в Торреон. Напуганные федералисты отступали по всем направлениям, стягивая свои силы к этому городу.
К вечеру по узкоколейке из Мапими прибыл маленький товарный поезд.
Из поезда доносились громкие звуки струнного оркестра из десяти инструментов, исполнявшего «Воспоминания о Дуранго», под которые я так часто отплясывал с солдатами в Ла Тропа. Крыши, двери и окна поезда были облеплены мексиканцами, которые пели, отбивая такт ногами, и палили из ружей в честь вступления в город. У станции этот забавный поезд остановился, и с него сошел не кто иной, как Патрицио, боевой кучер генерала Урбины, бок о бок с которым я проездил на коне столько миль, с которым частенько вместе танцевал. Он заключил меня в объятия, восклицая: «Хуанито! Вот он, Хуанито, мой генерал!»[19] За минуту мы задали друг другу миллион вопросов. С собой ли у меня фотографии, которые я сделал с него? Собираюсь ли я идти с войсками в Торреон? Где произойдет сражение? Знает ли Патрицио, где дон Петронило, Пабло Сеанес, Рафаэлито? В самый разгар всех этих вопросов кто-то закричал: «Да здравствует Урбина!» — и на верхней ступеньке появился собственной персоной старый генерал — бесстрашный герой Дуранго. Он хромал и поэтому опирался на двух солдат. В руках он держал винтовку — старый отслуживший уже Спрингфилд, с полустертой мушкой. Он был подпоясан патронной лентой. На мгновение он застыл на месте, с бесстрастным выражением па лице, впившись в меня маленькими жесткими глазками. Я подумал уже, что он не узнал меня, как вдруг он выпалил своим резким голосом: «Это не тот фотоаппарат, что был тогда. А где же тот?»
Я уже хотел ответить, но он перебил меня: «Знаю, вы оставили его в Ла Кадене? Ну как, бежали очень быстро?»
«Да, мой генерал».
«И вы прибыли в Торреон, чтобы опять удариться в бегство?»
«Когда я бросился бежать из Ла Кадена, — заметил я с раздражением, — дон Петронило с войсками был уже на милю от него».
Он не ответил и, прихрамывая, стал спускаться по ступенькам вагона, сопровождаемый взрывами смеха солдат. Подойдя ко мне, он положил мне руку на плечо и легонько ударил по спине. «Рад тебя видеть, compa~nero», — сказал он.
Через пустыню к санитарному поезду начали пробираться раненные в битве у Тлахуалило. Поезд стоял намного выше основной линии составов. На плоской бесплодной равнине, насколько хватал глаз, я различал только три живые фигуры: хромающего человека без шапки, с рукой на перевязи, в пропитанной кровью одежде, еще одного, ковыляющего рядом со своей еле бредущей лошадью, и далеко позади них — мула, на котором сидели верхом два перевязанных бинтом солдата. В жарком воздухе ночи до нашего вагона доносились стоны и вопли…
В воскресенье утром мы уже снова сидели на «Эль Ниньо» в голове ремонтного поезда и медленно двигались по железнодорожному пути параллельно с армией. Другая пушка — «Эль Чавалито» — была установлена на платформе, прицепленной позади нас. За ней следовали два бронированных вагона и один ремонтный. На этот раз женщин в поезде не было. У всей армии был совсем иной вид. Она извивалась двумя огромными змеями параллельно нашему пути. Не было слышно ни смеха, ни криков. Мы подошли уже почти вплотную к цели. До Гомес-Паласио оставалось восемнадцать миль, и никто не знал, что задумали федералисты. Не верилось, что они подпустят нас так близко, не попытавшись остановить.
Непосредственно к югу от Бермехильо характер местности изменился. Вместо бесплодной пустыни потянулись поля, окруженные оросительными каналами, вдоль которых росли огромные зеленые тополя, словно столпы свежести, так радовавшие глаз после выжженной голой земли, через которую мы только что проезжали. На хлопковых полях неубранные белые коробочки гнили прямо на стеблях. Кукуруза только что выпустила свои редкие зеленые листья.
По глубоким полноводным каналам под сенm. деревьев быстро струилась вода. Пели птицы. По мере нашего продвижения на юг цепи голых гор на западе медленно надвигались на нас.