– Ну, что там и говорить... Людьми себя, одним словом,
чувствовали, а не поднадзорными, как сейчас, какое-то
самоуважение появилось. Бывало, идешь на службу без всякого
неприятного чувства, как к себе домой, знаешь, что никто тебя
проверять не будет, расписываться не заставят. Сейчас утром
бежишь и то и дело часы вынимаешь, как бы не опоздать! А
тогда, бывало, идешь спокойно и не думаешь: когда ни приди,
никто тебя учитывать не будет. Бывало, раньше двенадцати
часов и не приходили. Да и работу возьми: разве мы так
работали, как теперь, когда точно каторжные сидим, не разгибая
спины? Бывало, кто-нибудь из знакомых зайдет, с ним
посидишь-поболтаешь, потом в город пойдешь, как будто по
делу службы – все равно тебя никто учитывать не будет.
– Да, таких начальников поискать... Вот этот сейчас прошел,
так оторопь какая-то берет, как только увидишь его, а прежний,
бывало, что он тут, что его нету,– никто внимания не обращает.
Бывало, когда уходят служащие, одеваются в раздевальне, так
затолкают его. А он скромный такой, стоит в уголке,
дожидается. Так последним и уходит.
– Да, приятный был человек...
280
– Еще бы не приятный... А возьми бумаги – когда принесешь
ему, бывало, на подпись и начнешь объяснять, он только,
бывало, скажет: «Вы говорите так, как будто я вам могу в чем-
нибудь не доверять». Вот ей-богу! А записку там какую
написать попросишь для знакомого. Он только спросит: «Вы
ручаетесь за него?» «Еще бы, конечно!» И готово – ничего
больше не скажет и подпишет. Сколько народу он от всяких
неприятностей избавил,– не перечтешь!
– Да, вот наша беда в том, что у нас хорошие люди почему-то
не держатся,– сказал посетитель.
– Не держатся...– повторили оба его собеседника.– В чем
дело?
– А где он сейчас-то?
– Прежний-то? Под судом. Как приехал Рабкрин, как начал
раскапывать – оказалось, что служащие за делом проводили
только одну треть рабочего времени, что по его запискам какие-
то жулики свои дела устраивали и еще там – всего не перечтешь.
Мы-то знаем, что он тут ни при чем. Ну, да ведь это в счет
принимать не будут. Там сентименты не нужны. Да, такого
начальника уж не будет...– сказали оба, вздохнув.
281
Суд над пионером
I
Один из пионерских отрядов захолустного городка был
взволнован неприятным открытием: пионер Андрей Чугунов
был замечен в систематическом развращении пионерки Марии
Голубевой.
Было наряжено следствие, чтобы изобличить виновного и
очистить пионерскую среду от вредных элементов, так как
нарекания на молодежь приняли упорный и постоянный
характер со стороны обывателей.
Говорили о том, что молодежь совсем сбилась с пути и
потеряла всякие мерки для определения добра и зла. И, конечно,
в первую очередь объясняли тем, что «бога забыли», «без
религии живут».
Что касается бога, то тут возражать нечего, а что касается
некоторых лиц, подобных Андрею Чугунову, решено было на
общем собрании принять самые строгие меры. Если попала в
стадо паршивая овца, она все стадо перепортит.
Устроен был негласный надзор и слежка за ничего не
подозревавшим Чугуновым.
Преступление еще более усугублялось тем, что Мария
Голубева была крестьянка (жила в слободе, в версте от города).
Какого же мнения будут крестьяне о пионерах?
Выяснилось, что он часто гулял с ней в городском саду,
потом иногда провожал ее до дома поздним вечером.
Слежку за ним решено было начать с четверга вечером, когда
в клубе позднее всего кончались занятия и можно было вернее
предположить, что он пойдет ее провожать.
В этот вечер весь отряд нервничал. Все были настроены
тревожно, подозрительно, и глаза всех невольно следили за
Чугуновым.
Он был парень лет пятнадцати, носивший всегда куртку в
накидку. Волосы у него были необыкновенно жесткие и сухие и
всегда торчали в разные стороны. Он их то и дело зализывал
вверх карманной щеточкой. Лицо у него было бледное,
прыщеватое. Он всегда ходил отдельно от всех, около забора на
школьном дворе, и на ходу зубрил уроки. В его наружности,
казалось, не было ничего, что могло бы
282
заставить предположить возможность такого преступления.
А Мария Голубева производила еще более невинное
впечатление: она была тихая, задумчивая девушка, едва
переступившая порог шестнадцатой весны. С красненькой
ленточкой в волосах, с красным платочком на шее. У нее была
привычка: вместо того, чтобы расчесывать волосы гребенкой,
она мотала головой в разные стороны, отчего ее стриженые
волосы рассыпались, как от вихря, а потом она просто
закладывала в них круглую гребенку.
Ее почти никто не осуждал, так как видели в ней
несознательную жертву. На нее только смотрели с некоторым
