башмаков духом падать или от людей, которые этого ни черта не
видят, а судят обо мне только, что у меня башмаки худые. И
думают, что ежели они сидят в Глуховской волости, то тут все.
– Башмаки не весь век худые,– сказал Василий,– вот
выучишься, на должность поступишь, тоже почет будет, не хуже
меня.
– Не в этом суть! Может, у меня и тогда худые будут.
Помнишь, гражданскую-то: нешто тогда у нас крепкие были? А
нам на это наплевать было. Иные мужики мне говорят: «Что ж,
воевал, воевал, а ничего не навоевал». Я знаю, что я навоевал: я
целый мир завоевал. А прежде у меня только одна волость была.
Вот в чем суть.
– Да, это правильно,– сказал Василий. И прибавил: – Вот,
брат, как я тебе рад! Так ты меня разворошил всего, ровно я
помолодел на десять лет. А тут расстраиваешься иной раз
оттого, что сбруя у тебя на лошадях плохая, не такая, какую
хотелось бы, как председателю райсовета.
– Чепуха!
– Да я-то насчет этого тоже... это вот жена у меня любит,
чтобы все было, как полагается. Нет, разворошил ты меня,
можно сказать. Ведь, это что, ей-богу. А вот так живешь и
живешь, думаешь, что весь мир-то в твоей волости и что самое
что ни на есть главное, чтобы сбруя у тебя хорошая была.
III
На следующий день приехала жена. Василий выбежал на
улицу и вернулся радостный, таща какой-то пестрый узел.
– Сказал ей, что ты приехал! – крикнул он и опять убежал,
очевидно, за другими узлами.
355
Через несколько минут дверь опять распахнулась, показался
Василий опять с узлом и на ходу говорил:
– Вот, студент московского университета. Первого Эм Ге У...
Наша звезда будущая. Небось никогда не видала? Это, брат,
такой человек! Голова, одним словом.
За ним показалась жена, молодая, красивая женщина в белом
шерстяном оренбургском платке и короткой плюшевой шубке,
очевидно, сшитой городской портнихой. Она входила с тем
выражением готовой приветливости, с каким входит хозяйка,
когда ей говорят о приезде важного, именитого гостя.
Но когда она вошла в комнату, то, увидев Петра, невольно
оглянулась по комнате, как бы ища глазами кого-то другого. Но
никого, кроме него, не нашла. Она протянула Петру руку все с
той же улыбкой приветливости, но ставшей несколько
натянутой. Как будто человек приготовился к одному, а увидел
совсем другое. И, как бы желая найти оправдание своему
изменившемуся выражению и направить его на другое, сказала:
– Уж ехала, ехала по этой грязище, все жилы себе вымотала.
Да скажи ты горбачевским мужикам, чтобы они свой мост
починили. А то лошадь всадили, чуть ноги себе не поломала.
– Ах, сукины дети,– сказал Василий,– ведь я им тысячу раз
говорил.
– А нужно не тысячу раз говорить, а засадить суток на трое,
вот они тогда скорее вспомнят. А то ты разговариваешь с ними,
словно они тебе приятели. У тебя – все приятели, кто под руку
ни подвернись.
Хозяйка говорила это с усталым выражением, разматывая
платки и снимая шубку, которую муж заботливо взял и повесил
в маленькой передней на вешалку.
Ее раздраженный вид, неизвестно к чему относившийся,– то
ли к неисправным мужикам, то ли еще к чему,– сразу
подействовал так, что и у Василия и у Петра пропала свобода
движений. И когда ее громкий раздраженный голос на минуту
замолкал, в комнате водворялось молчание.
А тут она посмотрела на чистый, только что вымытый к
празднику пол и крикнула:
– Это что тут? Кто это навозил сюда грязи? – Но, взглянув на
башмаки Петра, она сейчас же замолчала.
А Петр, всего несколько минут назад говоривший, что ему
теперь все равно, что о нем люди думают, взглянув на свои
356
башмаки и на грязные следы их около стола, где он вчера
вечером сидел за чаем, покраснел во всю щеку.
– Ой как спину разломило! – сказала хозяйка, видимо,
нарочно сказав эту фразу с тем, чтобы перевести на другой
предмет свой раздраженный вид и заменить его усталым с
дороги.
Она пошла за перегородку, потом в кухню. И оттуда
послышался ее властный хозяйский голос:
– Что ж, у тебя рук нет? Как только хозяйка из дома, так вы
тут и городите черт ее что?
Василий ходил за ней, потирая руки, как будто он чувствовал
себя виноватым в ее усталости. А виноватым он себя чувствовал
потому, что она, наверное, скажет: «Вот ехала, думала побыть
вдвоем перед праздником, отдохнуть, а он тут приятелей каких-
то навел в рваных башмаках, которые весь пол выгваздали».
Когда Василий входил в комнату, он не находил, что сказать
Петру, и все только потирал руки и говорил:
– Вот эти мужики, сами же будут ломать лошадям ноги, а
чтобы поправить мостик, надо их силком заставлять.
Потом хозяйка прошла за перегородку в спальню и что-то
возилась там. Видно, что ей под руку попадались не те вещи,
какие нужно, и она в сердцах швыряла их.
Оба друга, чувствуя ее присутствие рядом с собой, не
находили, о чем говорить, и неловко молчали.
