завтра надо уезжать рано.
На дворе под липами виднелся силуэт лошади и саней.
Около саней стояла Катя и, держа лошадь, дожидалась, когда
выйдут садиться.
Метель утихла. Небо расчистилось и сияло и искрилось
сквозь вершины деревьев бесчисленными звездами.
И в этом раннем выезде, когда все спит и только
торжественно горят в небе звезды, было что-то праздничное, что
он чувствовал, бывало, в детстве, в рождественскую морозную
ночь, выходя на подъезд садиться в сани и ехать в церковь, когда
и земля в снегу и небо со звездами, казалось, жили вместе с ним
тем чувством, какое было в нем.
– Когда же вы успеете выспаться? – спросил Алексей
Николаевич.
– А мы уже выспались,– ответила Шура,– мы ведь всегда
встаем в шесть.
И Алексей Николаевич вспомнил забытое удовольствие
вставать зимой рано, с огнем садиться за книги, за ноты и
чувствовать, как каждый день жизни дает ему все новые и новые
прибавления.
Теперь же он часто не мог без содрогания подумать о том,
как встают трамвайные кондуктора в пять часов и едут по
морозу, когда весь город еще спит, покрытый сизой дымкой инея
и морозного тумана.
– Что же вы делаете так рано?
– Как что? – живо сказала Шура.– Дела очень много: утром
делаем что-нибудь для себя – я учу языки. Катя занимается
музыкой. А потом уроки, комсомол, читальня, кооператив. Ведь
мы даже по воскресеньям заняты.
Лошадь, бежавшая шибкой рысью, очевидно, пропустила
поворот, попала с разбега в глубокий снег и пошла было
целиной, но скоро, завязнув, остановилась.
– Вот тебе раз! – сказала Шура.– Придется искать дорогу.
Крикнув Волохову, который хотел было вылезать: «Сидите,
сидите, тут глубоко, а вы в калошах», и, увязая то одной, то
другой ногой, она пошла искать дорогу.
Катя тоже вылезла и, сказавши: «Еще радость...», стала что-
то привязывать около оглобли, сняв с рук варежки и взяв их в
зубы.
205
Волохов остался сидеть в санях.
Он сидел и думал об этих девушках, которые не стыдятся
ходить в валенках, везут ночью его, мужчину, на станцию, ищут
дорогу, поправляют порвавшуюся сбрую. А потом приедут
обратно со свежими, холодными щеками и еще до рассвета
примутся, как ни в чем не бывало, за свою работу. Так же, как
он, двадцать и тридцать лет назад.
Неужели их глаза видят тот самый мир, который видели его
глаза в юности? И неужели тот прекрасный мир и теперь во всей
вечной свежести и неизменности стоит перед глазами, но он не
видит его, а видит только тусклые огоньки, наводящие уныние и
смертную тоску?
Он почему-то вспомнил про те звезды, на которые он
смотрел лет тридцать тому назад. Стал искать их. И сразу
нашел...
Они так же, как и тридцать лет назад, были на своем месте,
на знакомом ему расстоянии друг от друга, и так же свежо и
ярко, как и тогда, горели от крепкого мороза.
Ему вдруг пришла жестокая ироническая мысль.
«Жизнь народа, живущего относительной правдой,
продолжает свое движение, а человек, живущий абсолютной
правдой, остановился и умер при жизни».
Он старался сберечь свою душу от их неправды,– не работал
для них,– и душа его умерла. И теперь ему никакая правда уже
не нужна.
Это было нелогично, но жизненно верно...
И уже стоя на платформе в ожидании поезда, он смотрел, как
удаляются сани с двумя девушками, слушал веселый голосок
Шуры и грустный – Кати, кричавших ему прощальный привет, и
почему-то представил себе, что, когда он вернется домой и
примется за свою обычную жизнь с вставанием в десять и
одиннадцать часов,– здесь, в этих пустынных, занесенных
снегом пространствах, задолго до рассвета зажгутся огоньки, и
эти молодые девушки и им подобные с бодрой энергией
молодости будут делать какое-то свое и общее дело.
Так в трехстах верстах от Москвы... Так в пятистах...
Так и в тысяче...
206
Неподходящий человек
Около волостного совета никогда еще не было столько
народа, сколько собралось в этот раз.
Мужики сидели на траве около крыльца, собирались кучками
и возбужденно говорили.
– Что, еще не приходил?
– Не видать.
Из переулка показались два человека, которые шли по
направлению к совету.
– Вот он!
Все, сразу замолчав, повернули головы к подходившим.
– Нет, это не он,– сказал кто-то,– это наши московские
ребята, вчерась приехали.
– Он скоро и не покажется.
– С мыслями собирается...– сказал насмешливый голос.
– Он бы раньше с мыслями собирался, думал бы, как с
народом жить.
Московские подошли, сняв картузы, поздоровались и
некоторое время оглядывали собравшихся.
– Чтой-то у вас такой гомон идет? – спросил один из них,
хромой на правую ногу, надевая опять картуз.
– Так... Перевыборы.
– Председателя сейчас ссаживать будем! – возбужденно
сказал юркий мужичок в накинутом на плечи кафтанишке.
– Ай не задался?
– Да. Неподходящий.
– Коммунист, что ли?
