Я остановилась и молча смотрела в полумраке пустой
комнаты на его блестевшие глаза, на пересохшие губы.
Этой голой ободранной комнаты я сейчас не видела
благодаря темноте. Я могла вообразить, что мое первое счастье
посетило меня в обстановке, достойной этого счастья. Но мне
нужна была человеческая нежность и человеческая ласка. Мне
нужно было перестать его чувствовать чужим и почувствовать
своим родным, близким. Тогда бы и все сразу стало близким и
возможным.
Я закрыла лицо руками и стояла несколько времени
неподвижно.
Он, казалось, был в нерешительности, потом вдруг сказал:
– Ну, что разговаривать, только время терять...
Я почувствовала обиду от этих слов и сделала шаг от него.
Но он решительно и раздраженно схватил меня за руку, сказав:
– Что, в самом деле, какого черта антимонию разводить!..
222
И я почувствовала, что он быстро схватил меня на руки и
положил на крайнюю, растрепанную постель. Мне показалось,
что он мог бы положить меня и не на свою постель, а на ту,
какая подвернется. Я забилась, стала отрывать его руки,
порываться встать, но было уже поздно.
Когда мы встали, он прежде всего зажег лампу.
– Не надо огня! – крикнула я с болью и испугом.
Он удивленно посмотрел на меня и, пожав плечами, погасил.
Потом, не подходя ко мне, торопливо стал поправлять постель,
сказавши при этом:
– Надо поправить Ванькино логово, а то он сразу смекнет, в
чем дело.
Я молча отошла и без мысли и чувства смотрела в окно.
Он все что-то возился у постели, лазил по полу на
четвереньках, очевидно, что-то искал, бросив меня одну. Потом
подошел ко мне. У меня против воли вырвался глубокий вздох, я
в полумраке повернула к нему голову, всеми силами стараясь
отогнать что-то мешавшее мне, гнетущее. И протянула к нему
руки.
– Вот твои шпильки,– сказал он, кладя их в протянутую
руку.– Лазил, лазил сейчас по полу в темноте. Почему это надо
непременно без огня сидеть... Ну, тебе пора, а то сейчас наша
шпана придет,– сказал он.– Я тебя провожу через черный ход.
Парадный теперь заперт.
Я начала надевать свою жакетку, а он стоял передо мной и
ждал, когда я оденусь, чтобы идти показать мне, как пройти
черным ходом.
Мы не сказали друг другу ни слова и почему-то избегали
взглядывать друг на друга.
Когда я вышла на улицу, я несколько времени машинально,
бездумно шла по ней. Потом вдруг почувствовала в своей руке
что-то металлическое, вся вздрогнула от промелькнувшего
испуга, ужаса и омерзения, но сейчас же вспомнила, что это
шпильки, которые он мне вложил в руку. Я даже посмотрела на
них. Это были действительно шпильки и ничего больше.
Держа их в руке, я, как больная, разбитой походкой
потащилась домой. На груди у меня еще держалась смятая,
обвисшая тряпочкой, ветка черемухи.
А над спящим городом была такая же ночь, что и два часа
назад. Над каменной громадой домов стояла луна с легкими, как
223
дым, облачками. Так же была туманно-мглистая даль над
бесчисленными крышами города.
И так же доносился аромат яблоневого цвета, черемухи и
травы...
У парома
Ночь была тихая. За рекой, над лугами, в туманной теплой
мгле стоял над концами красный рог месяца и освещал всю
окрестность неясным, призрачным светом.
Река под тенью высокого берега чернела внизу, и только
изредка от плеснувшей рыбы тусклый луч ущербного месяца на
секунду загорался в изгибе струи.
На низком известковом берегу под обрывом, около лежащей
кверху дном лодки, горел огонек и темнели фигуры двух людей.
На воде у берега чернел паром, а около виднелся силуэт дуги
и лошади.
– Вон еще ктой-то едет, сейчас заодно двоих свезу,– сказал
паромщик, высокий парень в накинутой на плечи куртке.
Он встал, загородился от света костра и крикнул в темноту:
– Эй, к парому, что ли, едешь?
– К парому,– отвечал из темноты голос, и послышался
скрежет колес телеги, въехавшей с мягкой дороги на
прибрежный каменный хрящ.
– Картошку печете? – сказал мужик в пиджаке и сапогах,
спрыгнув на ходу с лошади. И замотал вожжи за угол передка.
– Картошку. Выпить нет ли?
– Выпить нету.
Приехавший оглянулся по сторонам, как бы не узнавая места
и сказал:
– А где ж тут часовенка-то стояла?
– Сломал к черту,– ответил перевозчик.– Мужики часовню
построили, а паром сделать не могли, за три версты ездили, пока
я не обладил. Да брошу скоро, уйду отсюда. Это дело не по мне.
– Отчаянная голова! Вот кто, можно сказать, бога не боится,–
проговорил вновь приехавший и подсел к огоньку.– Смотри,
Петруха, на том свете ответишь.
– Э, терпеть этого не могу,– сказал паромщик.– И не то,
чтобы фантазия, а из нутра, братец ты мой. Как что
божественное, так у меня с души воротит. А сейчас оно мне вот
где сидит...
224
Петр оглянулся в темноту, как бы боясь, чтобы не услышал
тот, к кому имеет отношение разговор.
– Ходит тут ко мне одна девка... Хорошая девка... и не то,
