Встаю, подхожу к своим осколочным окошкам. Внизу, в Хорватском саду, роют ямы. Одинаковые четырехугольные ямы. Административные служащие передают из рук в руки тетрадь в твердой обложке. Там же полицейские, солдаты-санитары. Через одинарное стекло слышно каждое слово — диктуется акт захоронения из нотариальной книги: «Немецкий солдат без знаков различия. Неизвестный. Возраст — около двадцати… Аттила Реже, служащий частной фирмы, пятьдесят шесть лет. Адрес: улица Паулер… Мартон Киш, младший сержант артиллерии ПВО… Село Сатьмаз…»
В районе не захоронено еще более двух тысяч погибших.
— Пришел бы сразу ко мне, — ворчит Густи, — у меня же тонометр есть!
Входит и Жужа. Она уже слышала новость, и ей очень жалко старика.
— У него была частная коллекция… Каким бы хорошим был завхозом!
Нам некогда, прибыл курьер из типографии. Готов малый ротатор, сейчас запускают. Торжество. Густи остается.
— Вот погодите, послушаете однажды, как я Гершвина сыграю!
— Скорее! Скорей в типографию!
То была эпоха стремительно отполыхавшей молодости…
Чумазый этот пригород словно бы разжился по случаю кое-каким барахлом, надоевшим капризной барыне-столице. По дешевке скупив, он соответственным образом и обошелся с приобретенным: разбросал куда попало и как попало… Пустыри, кучи мусора, недостроенные изгороди, одинокая покосившаяся будка. Улицы из одного ряда домов, с зияющими пустотами тут и там. Заводы, где на тесной территории вздымается, едва не выпирая закопченным боком на улицу, сборочный цех, где узкоколейка с трудом протискивается между конторой и складом, а на узком дворе не развернуться грузовику. Зато проходная — настоящий средневековый замок, с башнями и зубцами из красного кирпича, со сверкающей кровлей. Одно слово — покупка по случаю… И между скученными заводскими строениями — целые плоскогорья шлаковых отвалов и кладбищ отслужившего железа.
У Дуная солнце набело вылизало камни дамбы. Из щелей между камнями тянутся к солнцу пучки бурьяна. Ленивая, грязно-серая, течет между зелеными островами река.
За рекой, загораживая горизонт, вздымается сумрачная громада Пограничной горы. Солнце еще не село, а тень от горы уже погружает пригород в вечернюю мглу. Редкая цепочка фонарей загорается на улицах, зевы плавильных печей бросают тревожные сполохи на облака.
Жизнь здесь неотделима от дыма, от металлического грохота и гула, от тяжелого труда.
На голой, щербатой улице торчит наподобие цифры «7» четырехэтажный дом. Вернее, это даже не дом, а полдома: высокий брандмауэр, к которому должны были еще во время оно пристроить вторую половину, опирается… на пустоту: тень его прячет от света лишь ветхую хибару с палисадником. По фронтону дома идут висячие галереи с изъеденными ржавчиной перилами. Сюда выходят — по семь на каждом этаже — облезлые кухонные двери с подслеповатыми стеклами. Рядом с дверью — окно в комнату; окна бросают на галерею веер желтого света. Где потусклее, где поярче. Нынче многие так считают, что глаза дороже, чем лампа. Вон и кружевные занавески висят уже на многих окнах. Лишь квартиры и дом — старые, допотопные. Но хорошо, что хоть это есть.
Из окна одной квартиры на верхнем этаже свет сочится красноватый, неяркий. Мать красный платок набросила на лампу. Лаци лежит в жару, глазам больно от колючих прямых лучей.
В комнатенке едва умещаются две потемневшие от старости деревянные кровати, шкаф да стол с зеленой скатертью, стулья. Над кроватью, где лежит Лаци, возле окна — портрет мужчины в солдатской форме: последняя фотография, присланная с фронта отцом. Рядом — портреты вождей, вырезанные из цветных журнальных обложек; тут же — призрачно-голубоватый оттиск в золоченой рамочке: Иисус на Елеонской горе. Такие эстампы дарят молодоженам; с тех пор, со свадьбы, и висит он на стене как память об ушедшем счастье.
Ребята устроились в противоположном углу, у печки, чтобы «микробы на них не перешли». Йошка, по кличке Стрикобраз, сидит, широко расставив толстые ноги, заполняя собой весь стул. Маленький Шанди, или Шервадац, примостился на стуле странно, боком: рука лежит на спинке, на руке — голова. Остальные двое сидят на полу, на тряпичном коврике. Они бы и постояли, потому как стульев больше нет, да очень уж устали.
Лица у всех — пыльные, с размазанными, подсохшими струйками пота, волосы спутаны.
— Ну, как там? — Лаци от нетерпения садится в кровати. На тонкой его шее болтается смятый компресс. — Видели? Все рассказывайте!
Мать осторожно берет его за плечи и укладывает на подушку.
— Ты лежи, лежи, а то я их быстро выгоню! Лежи, не открывайся: вишь, спина-то вся потная!
Она встает и, разгладив руками передник, уходит на кухню — ужин готовить.
— Ну, так как там? — Лаци уже не смеет сесть, только голову поднимает изо всех сил, чтобы лучше видеть ребят за второй, застеленной кроватью.
