Это продолжалось, наверное, несколько секунд, пока я не пришел в себя. Физические ощущения мало-помалу восстановились. Нагнувшись, я поднял фонарь, стукнул по нему раза два и снова включил. Он зажегся сразу. Надо успокоиться, собраться с мыслями. Нечего психовать и дергаться. Все равно не поможет. Когда последний раз я проверял лестницу? Вчера, среди ночи, как раз перед тем, как уснуть. Проверил и заснул. Точно! А пока спал, лестница исчезла. Кто-то утянул ее наверх. Прощай, моя лестница.
Выключив фонарь, я прислонился к стенке. Закрыл глаза. И тут же почувствовал, как хочется есть. Голод накатился откуда-то издалека, как волна, беззвучно пробежал по телу и так же тихо удалился. Волна ушла, опустошив меня, как выпотрошенное чучело. Но первая паника миновала, а с ней прошли страх и отчаяние. Странно — в этот момент я испытывал нечто вроде смирения.
Вернувшись из Саппоро, я обнял Кумико и принялся утешать ее. Она была растеряна и не могла скрыть неловкости. На работу не пошла — взяла отгул.
— Эту ночь я совсем не спала, — проговорила она. — Понимаешь, в тот день все так совпало — прием в больнице и моя работа… Вот я и решила все сделать сама. — Кумико всхлипнула.
— Все кончилось, — сказал я. — Мы уже столько с тобой об этом говорили. Что теперь поделаешь? Давай о чем-нибудь другом, так будет лучше. Забудем об этом. Забудем — и все. Ты говорила по телефону, что хочешь мне что-то сказать.
Кумико тряхнула головой.
— Нет, ничего особенного. Ты прав. Забудем.
Мы стали жить, изо всех сил стараясь избегать разговоров об аборте. Давалось это с трудом. Сидим, говорим о чем-нибудь совсем другом — и вдруг ни с того ни с сего замолкаем. По выходным часто ходили в кино. В темноте зала пытались сосредоточиться на фильме, но думали совсем не о кино или вообще отключались. Я знал, что у сидящей рядом Кумико — совсем другие мысли. Почти физически чувствовал.
После кино мы шли куда-нибудь выпить пива или перекусить, не зная подчас, о чем говорить друг с другом. Так продолжалось полтора месяца — долгие полтора месяца, пока Кумико не сказала:
— Послушай, давай бросим дела и махнем завтра куда-нибудь вдвоем? Сегодня четверг, отдохнем до воскресенья. Должен же у людей хоть когда-нибудь быть отпуск!
— Конечно, только я не уверен, что у нас в конторе кто-нибудь знает это слово, — рассмеялся я.
— Скажи им, что заболел. Что у тебя сильный грипп или что-нибудь в этом роде. И я скажу то же самое.
Мы сели в поезд и укатили в Каруидзаву[47]. Кумико говорила, что ей хочется куда-нибудь в тишину, в горы, чтобы там можно было гулять сколько захочешь, — вот мы и выбрали это место. В апреле в Каруидзаве не сезон, в гостиницах пусто, большинство магазинов закрыто, но для нас это было то, что нужно. Мы только и делали, что гуляли с утра до вечера, каждый день.
Понадобилось полтора дня, чтобы Кумико сбросила это оцепенение. Сидя рядом со мной в гостиничном номере, она проплакала почти два часа. А я крепко обнимал ее и не говорил ни слова.
После этого Кумико понемножку, будто вспоминая, начала рассказывать. Как проходила операция. Что она пережила. Об охватившем ее остром чувстве утраты. О том, как одиноко ей было, пока я ездил на Хоккайдо, и о том, что она не решилась бы на то, что сделала, если бы не это одиночество.
— Я ни о чем не жалею, — сказала она наконец. — Ведь другого выхода не было. Я уверена. Знаешь, что тяжелее всего? Что я хочу все тебе рассказать, все, что чувствую, — и не могу.
Кумико приподняла рукой волосы.
— Я от тебя ничего не скрываю, поверь. Когда-нибудь расскажу. Ты — единственный, кому я могу это рассказать. Но только не сейчас. Пока я не могу выразить это словами.
— Это как-то связано с прошлым?
— Нет-нет.
— Спешить некуда. Расскажешь, когда сможешь. Времени у нас хоть отбавляй. Теперь я с тобой, не волнуйся, — сказал я. — И запомни: все твои дела и заботы, что бы то ни было — это все мое. Можешь не беспокоиться.
— Спасибо. Как здорово, что мы вместе.
Оказалось, однако, что времени у нас не так много, как я думал. Чего же не могла выразить словами Кумико? И не связано ли это как-то с ее исчезновением? Может, я не потерял бы ее, если б добился тогда, чтобы она мне все рассказала. Но, подумав немного, я сказал себе: «Нет! Все равно ничего бы не вышло». Ведь Кумико говорила, что никак не может подобрать нужные слова. Выходит, это было выше ее сил.
— Эй, Заводная Птица! — Меня громко звала Мэй Касахара. Сквозь дрему мне почудилось, что я слышу ее голос во сне, но это было наяву. Подняв голову, я увидел ее маленькое лицо, маячившее высоко вверху. — Эге-ге! Заводная Птица! Ну же! Я знаю, что ты там. Отзовись!
— Здесь я.
— Ну, дела! Что ты там делаешь?
— Думаю.
— Не поняла. А для этого обязательно в колодец надо лезть? Попроще ничего придумать нельзя?
— Зато здесь можно сосредоточиться. Темно, прохладно, тихо.
— Ну и как дела?
— Да не очень. Вообще-то я здесь первый раз.
— А думается как? Лучше?
— Я пока не разобрал. Эксперимент только начался.
— А ты заметил, Заводная Птица, что твоя лестница пропала?
— Как же, как же. Заметил.
