— Бросила — и все. Никому ничего не говорила, не объясняла… Как-то само собой получилось. Думала, мои «опекуны» хотя бы позвонят, подготовилась, но так и не дождалась. Они меня больше не трогали, хотя знали, где я живу, знали телефон. Могли угрожать, но, слава богу, до этого не дошло.
Так я снова стала нормальной девчонкой, по крайней мере — с виду. К тому времени я вернула родителям все, что у них занимала, и даже отложила кое-что. Брат на мои деньги купил новую дурацкую машину и гонял на ней. Ему, наверное, в голову не приходило, через что мне пришлось пройти, чтобы с ним расплатиться.
Нужно было время, чтобы привыкнуть к своей новой личности, разобраться, что она собой представляет, как живет, что и как чувствует. Понять все это на опыте, запомнить, накопить в себе. Понимаете? Ведь внутри у меня почти ничего не осталось, все словно утекло куда-то. В моем новом «я» не было никакого содержания, и надо было мало-помалу чем-то заполнять эту пустоту. Приходилось собственными руками лепить саму себя, вернее, то, что составляет мое «я».
Я еще числилась студенткой, но возвращаться в университет не собиралась. Утром уходила из дома, шла в парк и сидела там на скамейке, ничего не делая, или бродила по дорожкам. В дождь отправлялась в библиотеку, клала на стол перед собой какую-нибудь книжку и делала вид, что читаю. Иногда весь день сидела в кино, а то садилась в надземку и круг за кругом ездила по кольцу Яманотэ[48]. Я будто плавала в одиночестве в кромешном космическом мраке. Даже посоветоваться было не с кем. Будь Мальта рядом, рассказала бы ей все без утайки, но сестра — я уже говорила — жила тогда далеко, в каком-то уединенном местечке на Мальте, медитировала. Ее адреса я не знала и связаться никак не могла. Оставалось рассчитывать только на себя. Ни в одной книжке не найти объяснения того, что произошло со мной. И все же, несмотря на одиночество, несчастной я себя не чувствовала. Я крепко ухватилась за собственное «я». По крайней мере, теперь у меня появилось то, за что нужно держаться.
Мое новое «я» чувствовало боль, хотя и не с такой остротой, как раньше. И в то же время я каким-то образом научилась спасаться от нее. То есть — отделяться от испытывающей боль физической оболочки. Я понятно говорю? Я умею разделять физическую и нефизическую сущность. Наверное, из моих слов кажется, что это трудно, но на самом деле, когда освоишься — ничего сложного. Когда боль подступает, я просто-напросто оставляю свое тело. Это все равно что потихоньку выйти в соседнюю комнату, если появился тот, кого не хочется видеть. Все происходит очень естественно. Я понимаю, что у меня что-то болит, ощущаю это, но нахожусь в это время в другом месте. В той соседней комнате. Поэтому боль меня не достает.
— И ты в любое время можешь так… разделяться? Когда захочешь?
— Нет, — чуть подумав, ответила Крита. — Сперва так получалось, только если тело испытывало физическую боль. Другими словами, боль — это ключ, с помощью которого раздваивается сознание. А потом мне Мальта помогла, и я научилась в какой-то мере управлять этим. Но это уже много позже.
Тем временем от сестры пришло письмо. Она писала, что три года ее медитаций на Мальте наконец завершились, через неделю она возвращается в Японию, будет жить здесь и больше никуда не поедет. Я страшно обрадовалась, что снова ее увижу, ведь мы не виделись лет семь или восемь. Я уже говорила: Мальта — единственный в мире человек, кому я могу доверить все, что угодно.
Как только она приехала, я рассказала ей обо всем. В тот же день. Мальта выслушала мою длинную странную историю до конца, не проронив ни слова. Не задала ни единого вопроса. А когда я замолчала, глубоко вздохнула и сказала: «Конечно же, мне надо было все время быть рядом с тобой и смотреть, что творится вокруг. Как же я не заметила, что такое случилось! Может, это из-за того, что ты мне так дорога. Ну ладно. Надо что-то делать. Мне придется кое-куда наведаться. Одной. Другого выбора нет».
Я просила ее особенно не беспокоиться. Ведь это мои проблемы, и потом — все потихоньку налаживается. Мальта задумалась и, помолчав, сказала:
