Напечатав эти слова, Кумико подвела под разговором черту:
> До свидания.
Компьютер выдал сообщение, что связь прервана. Разговор закончен. Но я по-прежнему не сводил глаз с монитора: а вдруг это еще не все. Может, Кумико передумает и вернется. Может, забыла что-нибудь сказать и теперь вспомнила. Но Кумико не возвращалась. Через двадцать минут я понял, что ждать больше нечего. Сохранив файл, я встал и пошел на кухню, захотелось холодной воды. Задержался у холодильника, выравнивая дыхание. В голове — ни единой мысли. Вокруг пугающая тишина. Весь мир словно прислушивался, пытаясь уловить, о чем я думаю. Но я не мог ни о чем думать. Не думалось — и все тут.
Я вернулся к компьютеру, сел на стул и внимательно, от начала до конца, перечитал сохранившуюся на экране переписку: что сказал я, что — Кумико, кто что на какой вопрос ответил. Монитор хранил наш разговор, который странным образом оживал у меня на глазах. Пробегая по строчкам, я слышал голос Кумико, улавливал его интонации, едва ощутимые оттенки, манеру вставлять паузы между словами. Курсор, остановивший свой бег в самом конце последней строки, продолжал размеренно мигать, точно хотел подстроиться под биение сердца, в затаенном ожидании момента, когда на экране возникнет следующее слово. Но слов больше не было.
Запомнив весь разговор (я решил, что лучше его не распечатывать), я нажал клавишу и вышел из программы удаленной связи. Потом позаботился о том, чтобы не оставить следов в памяти компьютера и, убедившись, что он выполнил мою команду, выключил его. Монитор коротко пискнул и погас, по экрану разлилась мертвенная бледность. Его монотонное механическое жужжание растворилось в тишине, наполнившей комнату подобно тому, как живая яркая мечта тонет в небытии, поглощенная пустотой.
Не знаю, сколько времени прошло после этого. Очнувшись, я обнаружил, что сижу за столом, впившись глазами в свои руки. На них остались отметины от моего долгого прожигающего взгляда.
Чтобы стать ни к чему не годным, побольше времени требуется.
Интересно: сколько же?
Спустя несколько дней после первого визита Усикавы я попросил Корицу привозить мне каждый день газеты. Пришло время вступить в контакт с окружающей действительностью. Можно избегать ее сколько угодно, но приходит время, и никуда от нее не скроешься.
Корица согласно кивнул и с тех пор каждое утро привозил в «резиденцию» три газеты.
Я стал просматривать их после завтрака. После долгого перерыва газеты произвели на меня странное впечатление — безразличные и пустые. Запах типографской краски действовал на нервы, от него болела голова, мелкие черные иероглифы сбивались в кучу и враждебно косились на меня. Верстка, шрифты заголовков, сам тон газетных материалов казались мне абсолютно запредельными. Я откладывал газету, закрывал глаза и вздыхал. Раньше со мной такого не было. Должно быть, тогда я смотрел на газеты по-другому, проще. Что в них так изменилось? Нет, газеты здесь ни при чем. Изменился я сам.
Из газет я узнал одну вещь, имевшую отношение к Нобору Ватая: его положение в обществе становилось все прочнее. В палате представителей за ним закрепилась репутация растущего и многообещающего депутата, он занимался политикой без устали, одновременно вел колонку в журнале, излагая свои мысли и взгляды, постоянно что-то комментировал на телевидении. Я все время натыкался на его имя и никак не мог понять, почему люди слушают его, да еще с таким увлечением. Нобору Ватая возник на политической арене совсем недавно, но его уже записали в молодые политики, от которых можно многого ждать в будущем, а один женский журнал провел среди читательниц опрос, и самой популярной личностью в политике они выбрали именно Нобору Ватая. Деятельный интеллигент, представитель нового типа политиков-интеллектуалов, каких не было доныне в общественной жизни, — вот какой имидж у него сложился.
Я попросил Корицу купить журнал, в который Нобору Ватая пописывал свои статейки, а чтобы не привлекать внимания юноши, составил для него целый список, куда включил и несколько журналов, не имевших к брату Кумико никакого отношения. Корица без особого интереса пробежал его глазами и сунул в карман пиджака. На следующий день журналы лежали на столе вместе с газетами, а Корица, как обычно, включил классическую музыку и принялся за уборку.
Я начал собирать досье на Нобору Ватая — вырезал из журналов и газет его собственные опусы и то, что писали о нем. Досье скоро распухло от бумаг. Читая собранные вырезки, я пытался разобраться, что за человек политик Нобору Ватая, и понять его, так сказать, с чистого листа — как обыкновенный читатель, забыв неприязнь, которую мы испытывали друг к другу, отбросив предубеждения.
