— Бедненький! — сказала Мэй Касахара. — Из сил выбивался. Чтобы Кумико-сан спасти, сам высох весь. Может, ты ее и спас. Вполне возможно. А по ходу дела и многих других тоже. Только самого себя спасти не сумел. И никто другой тебя не спас. Все силы растратил, судьбу поставил на карту, чтобы их спасти. Свои семена — все до последнего зернышка — на чужом поле посеял. Ничего в сумке не осталось. Какая несправедливость! Как я тебе сочувствую, Заводная Птица! Честное слово! Но, в конце концов, ты сам сделал такой выбор. Ты меня понимаешь?
— Понимаю.
Правое плечо вдруг тупо заныло. Выходит, все происходило на самом деле, подумал я. Он действительно ударил меня ножом — настоящим ножом.
— А тебе страшно умирать? — спросила Мэй Касахара.
— Конечно. — Я услышал, как отзывается эхом мой собственный голос — мой и в то же время не мой. — Умереть здесь, в этой черной дыре… Конечно, страшно.
— Прощай, бедная Заводная Птица! Дело плохо, но я ничего не могу сделать. Ведь я — очень-очень далеко.
— Прощай, Мэй. Ты обалденно смотришься в бикини.
— Прощай, бедная Заводная Птица! — услышал я едва слышный голос девушки.
Крышка плотно закрылась. Картинка исчезла, но ничего не случилось. Этот образ никак не связывался с происходящим.
— Мэй! Где же ты? Ты мне так нужна! — выкрикнул я во все горло вверх, в невидимый зев колодца.
Вода уже поднялась к шее, стягивая ее, как веревочная петля, приготовленная для осужденного на казнь. В предчувствии конца стало трудно дышать. Вода давила на сердце, лихорадочно отсчитывавшее время, которое мне осталось. Если она будет подниматься с такой скоростью, минут через пять зальет рот, нос, легкие. Тогда уже шансов не останется. Я воскресил этот колодец и сам стану его жертвой. «Не такая уж плохая смерть», — сказал я себе. В конце концов, в мире полно возможностей загнуться еще более жутким способом.
Я закрыл глаза, готовясь принять настигавшую смерть настолько спокойно, насколько это в моих силах. Старался преодолеть страх. По крайней мере, после меня что-то останется. Пустячок, а приятно. Хоть какая-то добрая весть. А добрые вести дают о себе знать тихо. Вспомнив эти слова, я попробовал улыбнуться, но без особого успеха и шепнул себе: «А умирать все-таки страшно». Это были мои последние слова. Прозвучали они не слишком впечатляюще, но изменить уже ничего нельзя. Вода залила рот, добралась до носа. Я не мог больше дышать, а легкие отчаянно требовали воздуха. Но воздуха не было. Осталась лишь тепловатая вода.
Жизнь уходила. Такова участь всех, кто живет на этом свете.
«Здорово, Заводная Птица!
Доходят хоть до тебя мои письма?
То есть я уже столько писем тебе написала, а получаешь ты их или нет — не знаю. Не уверена, что точно помню твой адрес, а обратный и вообще не пишу. Может, валяются сейчас мои письма на почте, пылятся на полке, где написано: «Невостребованная корреспонденция. Адресат неизвестен», — и никому до них дела нет. До сих пор я думала: «Ну, не дойдет, так не дойдет. Подумаешь, велика важность!» Я просто писала тебе, излагала свои мысли на бумаге. Когда я к тебе обращаюсь, у меня очень гладко, без запинки, получается. Сама не знаю, почему. Интересно, почему, а?
Но это письмо… я хочу, чтобы оно до тебя дошло. Очень-очень хочу.
Ты удивишься, но сначала я расскажу об утиной братии.
Я тебе уже писала, что у фабрики, где я работаю, — огромная территория; на ней и лес, и пруд, и все, что хочешь. Гулять там одно удовольствие. Пруд довольно большой, и в нем живут утки — штук, наверное, двенадцать. Как в их семействе все устроено — я совершенно без понятия. Может, у них свои разборки, типа «с этим дружим, а с этим — нет», но я пока ни разу не видала, чтобы они драку затеяли.
Пруд уже начинает покрываться льдом — декабрь все-таки, но ледок еще тонкий, и даже в холодную погоду пруд не весь замерзает, и уткам остается место поплавать. А в сильные холода, говорят, когда лед толстый, наши девчонки катаются там на коньках, и утиной братии (странно, наверное, я их называю, но уже так привыкла) приходится перебираться в другое место. Я сама коньки не люблю, так что, по мне, лучше бы пруд не замерзал, но так не бывает. Раз уж эти утки живут в таком холодном краю, ко всему должны быть готовы.
Под конец недели я все время хожу на пруд, чтобы понаблюдать за ними. Два, три часа могу просидеть и не заметить, как пробежит время. Одеваюсь, как на охоту на белого медведя — теплые колготки, шапка, шарф, сапоги, пальто с меховой подстежкой; сяду на камень и одна часами гляжу на эту братию. Иногда подкармливаю их черствым хлебом. Понятное дело: кроме меня, ни у кого на это времени нет.
