— Приходи сюда за мной.
Внезапно связь обрывается. Я еще долго сижу, уставясь на трубку в руке. Словно сама по себе эта телефонная трубка несет какое-то важное послание. Словно в ее форме и цвете заключен особый смысл. Потом я прихожу в себя и кладу трубку на место. Сажусь на кровати и жду, когда телефон зазвонит снова. Прислоняюсь к стене, сосредоточиваю все внимание на точке в пространстве перед собой, дышу медленно и беззвучно. Сижу и проверяю одно за другим соединения между отдельными отрезками времени. Телефон все не звонит. Тишина, в которой нет никаких обещаний, бесконечно заполняет все пространство вокруг. Но я никуда не спешу. Мне уже не нужно никуда спешить. Я готов. Я могу идти куда угодно.
Ведь так?
Именно так!
Я вылезаю из постели. Отодвигаю старую, выгоревшую занавеску, открываю окно. Высовываюсь наружу и смотрю на еще темное небо. В небе висит месяц: совершенно точно — вид у него какой-то заплесневелый. Это хорошо. Значит, мы с ней в одном и том же мире и смотрим на один и тот же месяц. Мы словно связаны друг с другом одной и той же нитью. Точно. Мне только нужно тихонько потянуть эту нить на себя.
Потом я растопыриваю пальцы и внимательно изучаю свои ладони. Я ищу на них следы. Но пятен крови нет. Ни запаха ее, ни сгустков. Наверное, кровь уже впиталась.
— А с монетой у тебя как? Решил вопрос? — интересуется парень по прозвищу Ворона. Он говорит, лениво растягивая слова. Такая у него манера. Словно только что очнулся от тяжелого сна — мышцы рта отяжелели и еще плоховато слушались. Но это все видимость, а на самом деле сна ни в одном глазу. У него так всегда.
Я киваю.
— И сколько?
Снова пересчитываю в уме и отвечаю:
— Наличными тысяч четыреста[109]. Да еще в банке на карточке немного. Конечно, маловато, но пока обойдусь как-нибудь.
— Куда ни шло, — говорит Ворона. —
Я киваю.
— Денежки-то, поди, не Санта-Клаус на Рождество принес? — продолжает он.
— Нет.
Ворона кривит насмешливо губы и оглядывается по сторонам.
— Откуда взял? Не иначе как вот здесь, кое у кого из ящика, а?
Я молчу. Понятное дело, он знает, что это за деньги. К чему все эти вопросы — вокруг да около? Специально подразнить меня хочет. Вот и все.
— Ладно, — говорит Ворона. — Тебе деньги нужны. Без них никак. Вот ты их и достал. А как — в долг взял, позаимствовал тайком, украл… Какая разница? Денежки-то все равно твоего отца. На какое-то время должно хватить. Но вот потратишь ты четыреста тысяч или сколько там у тебя — и что дальше? Деньги в кошельке, как грибы в лесу, не растут. Есть надо, спать где-то. Кончатся деньги-то.
— Тогда и думать буду, — говорю я.
Я киваю.
— Например? Работу найдешь?
— Наверное, — отвечаю я. Ворона качает головой.
— Ну ты даешь! Ты еще жизни-то не знаешь. Какую работу найдешь у черта на рогах? Тебе ж пятнадцать всего. Еще в школу ходишь. Кто такого возьмет?
Я чувствую, как краснею. У меня так постоянно: чуть что — сразу краснею как рак.
— Хорошо. Не будем о плохом, когда еще и не сделано ничего. Решил — значит, решил. Теперь остается делать. Это
Все правильно. В самом деле, это же
— Хотя я тебе скажу: покруче надо быть, а то ни фига не получится.
— Стараюсь, — говорю я.
— Да уж давай. Ты за последние годы силы прибавил. Заметно. Это факт.
Я киваю.
А Ворона продолжает:
— И все равно: тебе всего пятнадцать лет. Жизнь, мягко выражаясь, только началась. Сколько ты еще на этом свете не видал! И вообразить себе не можешь.
По обыкновению, мы сидим с ним на старом кожаном диване у отца в кабинете. Вороне тут нравится. Он прямо тащится от понатыканных в кабинете разных хрупких вещиц. Вот и сейчас вертит в руках пресс-папье — стеклянную пчелку. Хотя когда отец дома, мы, конечно, и близко к кабинету не подходим.
— Мне все равно надо отрываться отсюда. Обратного хода нет.
