Наш кирпичный многоквартирный дом постройки 1920 года изнутри пронизывали устланные восточными коврами переходы и коридоры — все равно как в каком-нибудь роскошном мавзолее, вот только обитали там не мертвые души, а вполне себе живые. Шестилетним мальчишкой я жил там со своими бабушкой и дедушкой и еще тетей, но не поблекшая изысканность старинного здания и не его стареющие жильцы будоражили мое детское воображение. В силу какой-то неведомой причины в этом своеобразном четырехэтажном строении мне начали сниться тревожные, сюрреалистические сны. Образы, поначалу смутные, постепенно обретали отчетливость, делались все ярче и навязчивее. После несколько ночей немого ужаса я уверился, без каких бы то ни было предпосылок, будто из глубин земли прямо под домом снизу вверх роют туннели гигантские белые черви.
Мои дедушка с бабушкой, недавно переехавшие из Биллингса, штат Монтана, объяснили, что такие кошмары в сознании впечатлительного шестилетки — дело обычное. Тетя Эвелин с неодобрительной прямолинейностью заявляла: «Ну, полно тебе тревожиться. Мы же на четвертом этаже живем, до твоей комнаты они точно не докопаются». А бабушка так просто отмахивалась: «Ступай-ка спать и не забивай себе голову всякой чепухой».
Дедушка восседал в своем обитом велюром мягком кресле, откинув голову к спинке, на вышитую салфеточку, и слушал радиоспектакль «Эмос и Энди»{164}. Шел 1950 год. Еще не так давно дед работал пильщиком в Монтане и Миннесоте; поговаривали, что он способен определить на глаз, сколько досковых футов леса погружено на вагон-платформу. Но в конце сороковых он решил перебраться в Сиэтл — отчасти из желания поработать на новой лесопилке, отчасти потому, что не привык подолгу задерживаться в одном месте. Его сокровенным желанием было побывать как-нибудь в Согндале, в Норвегии, — он там родился. На деда всегда можно было положиться: уж он-то что-нибудь дельное да посоветует.
— Они настоящие, — пожаловался я, чуть ли не хлюпая носом. — Если рука моя свесится с кровати, они как вцепятся в нее зубами — и утащат меня под землю!
— Ну так не свешивай руку с кровати, — посоветовал дед.
Зимой мы с бабушкой вылепили снеговика в открытом дворике перед нашим многоквартирным домом со щипцовой крышей. Миссис Мерфи неодобрительно глядела на нас из окна, потому что мы вытаптывали свежевыпавший снег своими галошами, катали снежные шары и вообще вели себя так, как будто двор принадлежит нам и только нам. Возможно, потому, что здание стояло в старой части города, других детей, кроме меня, там не было; во всяком случае, я их не припоминаю.
Вижу как наяву: вестибюль четвертого этажа был устлан винно-красной ковровой дорожкой с прихотливым узором, и вела она до угла, за который я не заглядывал. Ближе к концу коридора находилась квартира мистера Уорклана. Мистер Уорклан работал поденщиком-меховщиком и б
Бабушка ласково накрыла ладонью мой лоб:
— Доброй ночи, Дэвид.
— А когда мама вернется? — спросил я, как спрашивал каждый вечер. И бабушка, как всегда, ответила, что не знает.
— А где она?
— Мы не вполне уверены, милый, но мы любим тебя, и ты будешь жить с нами. А теперь засыпай; я оставлю дверь чуть приоткрытой.
Из небольшой прихожей снаружи моей комнаты падал узкий луч света. Я прильнул щекой к прохладной подушке и начал задремывать, грезя о маме.
