— Никогда не улавливал в Лондоне ничего подобного, — заметил Азирафаэль.
— В том-то и дело. Значит, я прав, — сказал Кроули. — А вот и то самое место. Я помню каменных львов у ворот.
Фары «Бентли» осветили кусты рододендронов, что разрослись вдоль подъездной аллеи. Шины зашуршали по гравию.
— Не рановато ли будить монахинь? — с сомнением сказал Азирафаэль.
— Чепуха. Монахини на ногах круглые сутки, — возразил Кроули. — То у них вечерня, то повечерие — если это, конечно, не блюда местной кухни.
— Пошлые шуточки, — сказал ангел. — Зря ты так, право же.
— А ты их не защищай. Я же говорил — они из наших. Черные монашки. Нам нужна была какая-то лечебница поблизости от авиабазы.
— Не понял.
— Не думаешь же ты, что жены американских дипломатов рожают детей под присмотром монашек у черта на куличиках? Все должно было произойти вполне естественно. Здесь, в Нижнем Тадфилде, есть американская авиабаза, на её открытие и приехала супруга атташе. Начались схватки, больницу на базе ещё не оборудовали, и тут наш человек говорит: «Есть одно местечко поблизости». Вот как обстояли дела. Неплохая подготовка.
— Если не считать одной или двух незначительных деталей, — с самодовольной ухмылкой отметил Азирафаэль.
— Но ведь почти сработало, — быстро вставил Кроули, чувствуя, что ему следует вступиться за честь фирмы.
— Видишь ли, зло всегда содержит семена саморазрушения, — сказал ангел. — Сама его сущность — отрицание, и потому даже в час мнимой победы оно готовит собственный крах. Не важно, насколько грандиозен, продуман и надежен злонамеренный план. Греховность, присущая ему по определению, неизбежно ударит по зачинщикам. Каким бы успешным он ни казался до поры до времени, в конце все равно ждёт провал. Все, что строится на скалах беззакония, бесследно сгинет в морях забвения.
Кроули немного поразмыслил над этим.
— Не, — сказал он. — Обычная некомпетентность, вот и всё. Эге-ге…
Он тихонько присвистнул.
Покрытый гравием двор перед особняком был заполнен машинами, которые едва ли могли принадлежать монашкам. Во всяком случае, «Бентли» здесь явно не котировался. В названиях большинства машин имелись слова «гранд» или «турбо», а на крышах торчали телефонные антенны. И среди них вряд ли нашлась бы хоть одна старше года.
У Кроули зачесались руки. Если Азирафаэль исцелял велосипеды и сломанные кости, то ему ужасно захотелось стянуть несколько приемников, проколоть пару шин и так далее. Однако он устоял.
— Ну-ну, — сказал он. — Помню, в былые дни монашки упаковывались по четверо в старые колымаги.
— Что-то не так, — сказал Азирафаэль.
— Может, теперь тут частная клиника? — предположил Кроули.
— Либо ты нашел не то место.
— Да то самое место, говорят тебе. Пойдем.
Они вылезли из машины. А через тридцать секунд кто-то выстрелил в них обоих. С невероятной меткостью.
Если и была у Мэри Ходжес, бывшей Тараторы, сильная сторона, так это умение подчиняться приказам. Она любила подчиняться. Ведь это так упрощает жизнь.
А вот перемены она терпеть не могла. Мэри искренне привязалась к Неумолчному ордену. Впервые у неё появились подруги. Впервые у неё появилась собственная комнатка. Конечно, она понимала, что здешние монахини занимались делами, которые с определенной точки зрения можно назвать дурными, но за тридцать лет Мэри Ходжес много повидала в жизни и не питала иллюзий по поводу того, что приходится совершать людям, лишь бы протянуть от зарплаты до зарплаты. Кроме того, здесь хорошо кормили, да и люди попадались интересные.
После пожара Неумолчный орден — вернее, то, что от него осталось — съехал отсюда. В конце концов, его единственное предназначение уже было выполнено, так что монахини разошлись каждая своей дорогой.
Мэри решила никуда не уезжать. Ей очень полюбился особняк, и она сказала — должен же кто-то присмотреть за восстановлением дома. В наши дни за рабочими нужен глаз да глаз, чтобы они, так сказать, пахали как проклятые. Мэри пришлось нарушить обеты, но мать-настоятельница сказала, что волноваться не о чем — в черных орденах всячески приветствуется нарушение обетов, так было и будет всегда (по крайней мере, в ближайшие одиннадцать лет), так что если ей это в радость, то вот необходимые документы, а вот адрес, на который нужно будет пересылать почту — всю, за исключением писем в длинных коричневых конвертах с прозрачным окошечком для адреса.
А затем произошло что-то очень странное. Оставшись одна в полуразрушенном доме, работая в одной из немногих уцелевших комнат, споря с рабочими в поседевших от штукатурки комбинезонах и заложенными за уши окурками, воюя с карманными калькуляторами, которые показывали другой результат, когда речь шла о ветхих банкнотах, она обнаружила нечто доселе неведомое.
Под слоями глупости и рвения она обнаружила Мэри Ходжес.
